* * *

Дом сигналит за дальними далями.
Снова брезжит, как старый фильм,
То ли берег, однажды оставленный,
То ли тот, кто оставлен им.
Все из этого фильма родом мы.
Вход — на линии береговой.
На табличке: "Билеты проданы".
В зале памяти — никого.
Только ты и ее откровения.
Им внимаешь. В который раз!..
Значит, впрямь есть что-то вне времени,
Коль вчера болит, как сейчас.


* * *

Если прошлое снится,
Если прошлое ходит за тобой по пятам,
Это значит,
Ты не здесь, а там.
Если прошлое греет,
Если прошлое посылает весть,
Это значит,
Оно не там, а здесь.
Если прошлое сдуло
И размыло, как след на воде,
Это значит,
Оно нигде.
И ты нигде.


* * *

Как там мама?
Что-то часто снится.
Чуть глаза прикроешь — звуки ветра,
Улиц разлетаются страницы.
Черно-белый ролик в стиле ретро.
Все одно и то же —
Дождь и ветер,
Море во весь рост,
В болтанке катер...
Дубль первый, пятый, двадцать третий...
Ночь за ночью,
Кстати и некстати.
Думаешь, пустое?
Да, ноябрь,
Да, срывает листья. Серо. Голо.
Но при чем тут эти сны?
Корабль,
Лоцман на трубе,
Аллея,
Школа,
Уговор сорваться на казенку...*
Как трамвай? Скрипит еще по рельсам?
Что ни сон, кричу ему вдогонку:
"Как там мама — как моя Одесса?.."


* * *

Кто на улицу попал — Заблудился и пропал.
Корней Чуковский. Краденое солнце

Закрой глаза, и это все придет,
И мы причалим в мир довзрослый, в тот
Добрейший дом на улице Свердлова,
Где гавань-двор и оберег ворот,
В окне лоза, над ней пчела жужжит,
И облаков рассветных виражи,
И кто-то обронил спросонок слово
И постучался в день, и каждый жив.
Резвится солнце. А из-за ворот
Доносится родной мироворот.
Трамвай гудит, расплескивая лужи,
Как самый важный в мире пароход.
Все сразу встанет на свои места —
И памятник, что не сошел с поста,
И парк, что со своим названьем дружит,
История — не с чистого листа.
Там хор друзей под окнами зовет,
Хохочет и гоняет взад-вперед,
И мама отпускает наконец-то
С условием — чтоб только до ворот.
И мы играем в жмурки (дыр-дыра!**),
А тот, кто выбегает со двора,
Уже не сможет возвратиться в детство
Из шторма, где трещит по швам "вчера"...


ОДЕССА

Долгий вечер тянется к сводам окна.
В зрительном зале улицы — глубина.
Рампа бордюров в свете мелькающих фар.
Ветры надули лунный блестящий шар.
У нее глаза цвета морской волны,
Летнего неба, утренней глубины,
Бликов на яхте, изумрудной росы.
Так она грезится башням в эти часы
В сумерках Города, в ритмах его морей,
В переплетеньях уличных фонарей.
А заодесье
замерло дотемна...
Что в этой пьесе?
Только бы не война...


В ПРЕДДВЕРИИ 2 МАЯ

Сумерки сгущаются к маю.
Близок. Вот-вот наступит.
Мается, бродит по краю,
По ковылю на уступе,
Море тревожит. Снится
Черному морю маевка,
Стены, где выжжены лица
В чаянье (крика? вдоха?).
Кружит больная память —
Стон в обгоревших лохмотьях.
Кто их сумел с ней сплавить?
Стали ее плотью.
Воет: "Уж скоро, скоро
Заполыхает солнце.
Сбросьте его с собора,
Пусть оно разобьется..."


* * *

Город в розыске.
Обследуют за кварталом квартал.
Он объявлен разносчиком опасного духа.
Ему грозит трибунал
За мятежность лестницы, благородство Дюка,
Пыл Де Рибаса, взявшего Хаджибей,
Основавшего наперекор надменному соседу
Чудо-мост меж Россией и Европой.
Бей Отщепенца, празднуй победу!
Слава рейху! Два прихлопа, один прискок.
Голытьба гуляет. Прошлое грабят.
Сломан компас. Как попасть на восток?
Стрелка все время показывает на запад.
Оккупанты-волны русский дух несут к берегам.
Их решают взорвать. И как можно скорее
Город казнить. А затем — в бега,
Чтобы не успели вздернуть на рее.
"Слава фараону!" — бьют в колокола.
Народ безмолвствует.
Слышен скрип трамвая.
Приговор оглашают: "Город сжечь дотла
В Доме профсоюзов 2 мая".


* * *

Хоть построй вокруг изгородь,
Запрети его речь,
Этот Город не вытравить,
Этот Город не сжечь.
Хоть ордою кочевников
Накати, как волна,
На страницах учебников
Замени имена,
Пришлой антикультурою
Жги отцовский завет,
Самурайской сакурою
Режь акации цвет,
Он вберет все речения,
Свяжет, преобразит,
И на встречном течении***
Возрастет одессит.
Из таких и слагается
Город — мира оплот,
Белый ангел акации,
Белых чаек полет,
Пароход белый-беленький,
Неподвластный ветрам,
Лукоморье у берега,
И над берегом — храм,
И наречий мелодии,
Родословные лиц...
В этом дворике-Городе
Корни мира сплелись.


* * *

Город в ожидании белокрылой чайки.
Лодка в печали
Стоит на причале.
В детстве сплошь и рядом опечатки,
Которых только мы не замечали.
Улицы те же. Названья другие.
Кто-то сторонний взялся их править.
Бродит по Городу ностальгия,
Хочет уткнуться в детскую память.
Может, все еще однажды вернется —
Ветка акации белокрылой,
Памятник, площадь в утреннем солнце...
А иначе зачем это все было?


ПУШКИНСКИЕ МОТИВЫ

1.

Вновь у Старухи на посылках,
И стравлен мир исподтишка.
Несутся в бой — в башке опилки —
За Золотого Петушка.
О петушке они не в курсе.
Ведь им обещаны луга.
В ответ на оклик: "Гуси-гуси!" —
Зигуют дружно: "Га-га-га!"
Что, Просвещенная, бушуешь?
Ученья изливаешь яд?
Несешь нашкрябанный для чудищ
Единым почерком плакат?
Визжат: "Свобод!" В подтексте:
"В гетто!" Чума во всем, чума везде.
Мы все это читали где-то.
И даже точно помним где.
Все тот же клич, все те же толпы,
Все тот же допуск на разбой.
Прощай, свободная Европа!
В последний раз перед тобой.

2.

К 190-летию написания "Сказки о рыбаке и рыбке"
Золотая рыбка в Черном море резвится.
Ворочается ночами заморская царица.
Снится ей город
С златоглавыми церквами,
С шумными улицами,
Памятниками, дворами...
Посылает за рыбкой своего старика
И флот снаряжает, чтоб наверняка.
А наутро плавают
Кораблей корыта,
И планы заморской царицы разбиты.
Сидит и считает свои убытки.
Не читала, видимо,
Сказку о Золотой Рыбке.

3.

В Городе ввели комендантский язык.
По улицам снуют натренированные овчарки.
Издают предупредительный рык.
Горожане усваивают правила "молчанки".
Закон не распространяется только на глухонемых.
Правда, имеются исключения —
На прицел взяты памятники, потому что их
Молчание расценивается
Как запрещенное речение.
А море рокочет,
А с берега лают в упор,
И это выходит уже за рамки.
Недовольно в глубинах ворочается Черномор.
Кликнет витязей,
Тридцать три — и в дамки!
Лай в ответ пуще прежнего.
Море вот-вот закипит.
На каждую волну по овчарке спущено.
Но свободной стихией повелевает пиит,
И она рокочет на языке Пушкина.


ШЕКСПИРИАНА

1.

Нет повести печальнее на свете —
Шекспиром обрядился генерал.
Сражаются Монтекки с Капулетти.
Мир смотрит грандиозный сериал.
Ведутся съемки прямо с поля боя,
Военных действий огнедышит театр,
Мы следуем под взрывы за Судьбою,
И оператор шумно дышит в кадр.
Удар — удар. Прилеты и ответы.
Сценарием владеет Голливуд.
Но нет в нем ни Ромео, ни Джульетты.
И пьеса вырождается в абсурд.

2.

Неважно, что там, в суете мирской,
А здесь — солдат ли, витязь ли морской —
Пекутся о родимом бреге,
О горсточке земли как обереге.
А тот, кто превратил всю землю в тир
И мировую карту расчертил,
Чтоб обустраивать второе гетто,
Забыл, что родина — особая примета,
Не номер на руке — ориентир.
Солдат и родина —
Ромео и Джульетта.
Но в пьесе от небесного Шекспира
Последний акт — о возрожденье мира.