Помню,
как пахла киноплёнка диафильма,
а на экране "Аленький цветочек",
и папа жив и молод, и прощать легко…
Громко
болонка белая залает где-то
во сне всё это, не иначе, помню,
как в заводском посёлке бабушка пекла
                                                                   пирог.
Только
цветочек аленький завял, столетний,
болонка померла – лет тридцать с лишним
тому назад, а вот посёлок жив, конечно,
стоит, пыхтит, на зависть тем, кто мёртв.

Всё-то ты приемлешь,
Русский человек.
Снег целует землю.
Белый, белый снег.

Почитай, всю зиму
Он идёт, идёт,
Неостановимый
Белоснежный лёт.

Вдоль домов высотных,
Вдоль озёр и рек.
Вот и ты – босота –
Божий человек

В тот ноябрьский вечер,
Белым снегом став,
С ним ушёл далече,
Смертью смерть поправ.

Ты теперь прохожий,
Ты теперь – снега.
У тебя под кожей
Колкая пурга.

Ну, а если в зиму
Снега намело –
Это, чтоб могли мы
Просто и светло

Вспоминать, приемля
Грусть земных сердец, –
Снег целует землю.
Снег... и мой отец.

Дни походят один на другой:
Монотонней, рассудочней, строже.
Мы не стали друг другу дороже
Этой жгучей злорадной зимой.

Небывалое солнце взошло.
С неба валятся снежные хлопья,
Низко падать – привычка холопья,
Снег таит, а не тает. Тепло.

Нам ниспущена свыше зима,
Чтобы выбелить грешные мысли.
Гнётся радужное коромысло
И сугробов полны закрома.

Прогоняя февральские сны
Скинет снег и расправит иголки,
Снова став и надменной, и колкой,
Корабельная мачта сосны.

Вот и я в бесприютность смотря,
Взглядом лёд на стекле выжигаю.
Как союзница близкого мая
Мне навстречу светает заря.

У природы своё ремесло –
Завершать, начиная сначала.
Я сегодня любовь проморгала
Так легко, что до слёз тяжело.

Какой снегопад!.. Как с холста
крахмальной небесной простынки,
на жизнь от креста до креста –
на землю слетают снежинки.

Небес не касайся рукой,
чтоб глупое сердце не выжечь.
Не тронь мимолётный покой,
который тем чище, чем выше.

И нам, дуракам, поделом:
безверием в чудо стеснённым,
пусть вьюга идёт напролом
и сеет снежинки гулёные.

В их форме шестилучевой
нездешние замыслы скрыты
и слёзы твои, как впервой,
из этих снежинок отлиты.

Забыв и покой, и престиж,
в слепящую смотришься зиму.
Прости эту снежность! Простишь?
Прощение невыразимо.

Ни полслова тебе! –
за меня говорят молча камни,
теплоту наших рук
они хорошо сохранили
и теперь отдают
постепенно озябшему или
отдалённому миру.
Их память и щедрость близка мне.

Ни полслова тебе.
За меня всё расскажут озёра –
эти впадины глаз
отражают усталые утра,
половинки ракушек
выбрасывая с перламутром,
а над ними несётся
отчаянье чаячьим ором.

И раскрыла безлесая тундра
объятья трёхсловью,
но на крыльях полярной совы
оно испарилось.
Север бел. Север пел,
снег и ягель швыряя как милость!
Или просто привиделось мне
в беспросветном зимовье:

север белым медведем предстал,
обернулся в метели,
но искристая рыба безблёсного
редкого слова
в серебристой воде ускользнёт
от подлёдного лова
и непойманной канет,
уйдёт в глубину, где форели
затаились,
                     а я?

– Ничего не скажу тебе больше,
никогда не скажу,
даже если свечением
Кольским
все пророчества
              дышат,
реченья
              мерцают
и знания
              тают
вовек…