Ежегодный израильский парад, точнее, не израильский, а парад в честь государства Израиль, проходивший не в Тель Авиве, не в Иерусалиме, а в центре Манхэттена, то есть на Пятой авеню, вдоль парка, вдоль зданий с дорогими квартирами и музеями с бесценными картинами, вдоль магазина Apple и отеля Плаза, где снимали знаменитый фильм «Один дома», — так вот, этот самый ежегодный израильский парад в 2022 году был омрачен смертью Джонатана Сассмана.
Парад до этого отменяли два года подряд из-за неизбежных последствий Ковида, которым переболели почти все евреи и неевреи Нью-Йорка. А тут новая беда!
У Джонатана было больное сердце: в самое неподходящее время его вены и артерии отказались функционировать, что привело к обширному инфаркту.
Впрочем, возможно, что у него случился инсульт, так как сосуды тоже были никудышными, о чем свидетельствовало повышенное давление, особенно в те дни, когда из сектора Газа летели ракеты в сторону израильских городов.
Как бы там ни было, Джонатану стало плохо между 59-й и 60-й улицами.
Шагающая рядом Рэчел Пеллер, которая училась с братом Джонатана в Принстоне, приостановилась и в ужасе воскликнула:
«Постойте, это же Джонатан Сассман. В прошлом году он пожертвовал более ста пятидесяти тысяч для нужд нашей синагоги. Пусть кто-нибудь наберет 911».

Семья Джонаната Сассмана славилась щедростью и благотворительностью. Дед нашего героя, Абрахам Сассман, шестнадцатилетнем пареньком прибыл в Нью-Йорк из какой-то географической точки бывшей Российской империи, затерянной на карте как сейчас, так и в том 1892 году, то есть еще во времена правления Александра Третьего, того самого царя, который утверждал, что у России нет других союзников, кроме армии и флота.
Сассман стал талантливым адвокатом, клиенты которого входили в высокопоставленный мир коррумпированного Нью-Йорка. Не менее семерых он спас от электрического стула, из-за чего впоследствии переживал и даже раскаялся, написав воспоминания, которые так и назывались: «Раскаяние талантливого адвоката».
Абрахам провел последние годы жизни, совпавшие с Великой депрессией и Второй мировой войной, финансируя коллежское обучение для малоимущих семей. Раз в неделю он лично выписывал чек для какой-нибудь семьи, сопровождал его письмом, в котором возлагал надежды на то, что эти деньги принесут счастье их получателям. За этим занятием — он держал в руках гусиное перо, склонившись над очередным чеком — Абрахама и нашел мертвым его сын, Дэвид Сассман, 14 мая 1948 года.
Представляя Сассманов в следующем поколении, Дэвид поначалу продолжил дело отца в адвокатуре и даже попытался представлять в суде тех или иных уоллстритовских мошенников, но в итоге решил, что заработок может быть в разы больше, если он поменяет собственную профессию на профессию подсудимых, но при этом будет зарабатывать финансовый хлеб честно.
Так и вышло: имя инвестиционной фирмы Сассмана до сих пор вспоминают с уважением. Они вкладывали в компании, которые олицетворяли американскую экономику, вроде Ай-Би-Эм или Дженерал Электрик. Эти компании процветали, а с ними процветали США, что в свою очередь положительно отразилось на доходах Дэвида и в разы преумножило благотворительность в новом поколении. Если отец считал своим долгом помогать отдельным бедным американским семьям, то сын предпочитал проявлять себя финансово по отношению к государству Израиль, еще совсем юному в ту пору. Фонд «Сионисты Нью-Йорка» за сорок лет своего существования перевел в благословенный Исраэль где-то двести семьдесят миллионов долларов, то есть свыше миллиарда по сегодняшним меркам. Еще при жизни Дэвида его именем назвали две улицы: в Иерусалиме и Бат Яме. Заболев онкологией в конце восьмидесятых, он мечтал умереть на одной из них, но, к сожалению, не получилось. Скончался Дэвид Сассман на Пятой авеню, в роскошном пентхаусе, двадцатью этажами выше того самого места, между 59-й и 60-й улицами, где в 2022 году во время израильского парада отошел в мир иной его сын.
Шагающий в тот день Алекс Перлстийн, который пересекался с Джонатаном на многочисленных еврейских мероприятиях в Нью-Йорке, приостановился и в ужасе воскликнул:
«Бог мой, это же Джонатан Сассман. Моя дочь живет в Иерусалиме на улице, названной в честь его отца».

Филантропическая философия Джонатана Сассмана отличалась от благотворительности отца и деда. Сассман считал, что за инвестицией неизбежно следуют дивиденды, то есть каждый доллар, что он жертвовал, должен был приносить осязаемый результат.
Таким образом, он предпочитал давать деньги на, скажем, строительство новой синагоги, или на конкретные программы внутри этой синагоги, когда само здание уже было возведено. Если к нему обращались с просьбой помочь малоимущим семьям, Джонатан обычно отвечал, что у него не было никаких гарантий, что его деньги помогут этим семьям перестать быть малоимущими, что само по себе делало помощь бесперспективной.
Исключения случались. Когда в конце восьмидесятых годов из Советского Союза начали приезжать десятки тысяч эмигрантов, Сассман пожертвовал около двадцати миллионов на их абсорбцию, точнее, на специальные программы по привлечению вчерашних атеистов к иудаизму. Идея заключалась в том, чтобы в обмен на ежемесячную субсидию в тысячу долларов семья должна была регулярно ходить в синагогу, учить иврит, погружаться в традиции, которыми была обделена коварной советской властью на протяжении нескольких десятилетий. По окончанию годовой программы и двенадцати тысяч долларов новоиспеченные американцы должны были также стать новоиспеченными евреями, точнее новыми евреями, какими не были и не могли быть дотоле.
Проект провалился с треском. Из получивших двенадцать тысяч долларов семей, а таких было около двух тысяч, лишь несколько человек продолжили ходить в синагогу по истечении года.
Впрочем, термин «сассманский еврей» закрепился. Сам Джонатан считал, что подобным евреем слыл тот, кто обрел Бога по прибытии в Соединенные Штаты. С точки зрения самих сассманских евреев — это были те, кто вовремя сумели воспользоваться идиотизмом Джонатана Сассмана.
В день израильского парада, оказавшийся случайно рядом Павел Розенблит, один из многочисленных отпрысков сассманских евреев, увидел, как на его глазах упал тот самый человек, благодаря которому его родители лет тридцать назад получали ежемесячное пособие.
«Это он: тот самый козел» — пояснил он хромавшей рядом жене, Алле Розенблит. «Это он когда-то нам указывал, из какой посуды следует есть и как правильно смешивать мясное и молочное».

Случались дни, а с ними недели и месяцы, когда Джонатан разочаровывался в собственной щедрости.
Во-первых, эту щедрость не ценили, а, наоборот, учитывая финансовые возможности семьи Сассманов, к началу двадцать первого века насчитывающие около двух миллиардов, принимали за данность и даже обвиняли Джонатана в том, что он недостаточно жертвует, особенно в сравнении с другими еврейскими филантропами. Это огорчало, но не останавливало Джонатана.
Во-вторых, как уже сказано выше, желаемых результатов не было. Евреи, живущие в диаспоре, которых Сассман пытался приобщить к большему еврейству, оставались безнадежно далекими от своих корней. Между тем, государство Израиль, в котором с еврейством вроде все было в порядке, оставалось бедным, невзирая на крупные вклады в его экономику, исходящие от Сассмана и благодаря тем, кого Джонатан лично лоббировал в американском Конгрессе.
Наоми Сассман, жена нашего героя, смотрела на результаты — на их отсутствие, точнее, — с большим оптимизмом. Результаты требовали времени: она понимала это, безусловно. Если не они сами, то их дети, с которыми Наоми и Джонатан не общались, или их внуки, о которых они не ведали, могли со временем увидеть благополучные еврейские плоды на израильском дереве или на деревьях других стран, где проживали представители еврейского народа.
В те дни, когда Джонатан порывался остановить некоторые безрезультатные проекты, Наоми всякий раз подавала голос разума. Денежные суммы, немалые причем, продолжали поступать по назначению.
Они вообще часто ссорились в последнее время и не всегда мирились.
Может, поэтому в тот самый роковой миг, когда Сассман упал между 59-й и 60-й, а Наоми подбежала к супругу, чьей вдовой она вот-вот должна была стать, именно в тот момент Джонатан произнес совсем не те последние слова, которые ей хотелось услышать.
В идеале Наоми надеялась, что ее муж будет умирать с именем Израиля на устах, воскликнув, что он сын еврейского народа, или напевая Хатикву, то есть гимн Израиля.
Вместо этого он всего лишь прокричал:
«Пошла на х.й, старая бл.дь!»

Хотя эти слова были явно обращены в адрес Наоми, стоявшие рядом евреи и просто прохожие предпочли их не услышать. В конце концов, Джонатан мог обращаться не к жене, а к другой женщине, которую знал. Последняя могла принадлежать к когорте древнейшей профессии и также могла быть немолодого возраста.
Да и неважно это было на общем фоне жизни, совершенно случайно оборвавшейся. Огорчал не сам факт смерти, а именно то, что она случилась абсолютно случайно и абсолютно внезапно. Если бы теракт какой-нибудь произошел или громкое заказное убийство, так нет — самая обыкновенная биологическая смерть в неподходящее время.
Наоми, конечно же, могла поспорить насчет самого времени: насколько оно действительно было неподходящим. Никто, кроме нее, не знал, что на самом деле после сорока двух лет совместной жизни их брак находился под угрозой, в последнее время ее отношения с мужем доходили до разрыва, и Джонатан грозился переписать завещание. Наоми даже — об этом в столь трагический час было неприятно вспоминать — пару раз в сердцах желала ему смерти.
По-видимому, кто-то услышал ее молитвы.
С молитвами было сложно, впрочем.
Шагающий рядом Сол Клайн, некогда учившийся на раввина, а в наши дни являющийся совладельцем ювелирной компании по производству шестиконечных звезд с драгоценными камнями, остановился, и в тот самый момент, когда Сассмана погружали на санитарные носилки, произнес:
«Мы будем молиться о его наискорейшем выздоровлении».
Это было незачем: Джонатан был уже мертв.

На протяжении сорока лет отношения Джонатана и Наоми были вполне сносными. Их объединяли сыновья, неизменные пудели, общие друзья из синагоги, светские приемы. Но потом произошло отчуждение, самое логичное и постепенное, когда раздражение доминировало любую беседу, а о сексуальной страсти говорить не приходилось.
Отравляло существование если не ложь, то ее подобие, не знавшее точного определения.
Например, Наоми слишком много времени проводила у массажиста Грэга в знаменитой Aire Ancient Baths. Джонатан понимал, что ничего серьезного там быть не могло, так как у фешенебельного заведения были свои правила, из-за которых работники не стали бы рисковать своим местом; к тому же, кто в своем уме мог позариться на его шестидесятисемилетнюю кикимору с полулысой головой!.. Но сам факт, что Наоми восторженно говорила о молодом человеке, как о сыне, и проводила с ним существенную часть досуга, раздражало (теперь уже) покойника.
Наоми в свою очередь раздражало, что Джонатан тяготился Нью-Йорком и против ее воли приобрел особняк в Майами, на неоправданно дорогом острове Фишер. Все больше времени он проводил на юге в одиночку, скитаясь, вероятно, по пустым комнатам (их было более двадцати семи) своей новой покупки, ни с кем не общаясь, за исключением таких же, как он, евреев, тоже одиноких в семейной жизни.
Один из них, Роберт Розендаль, был хорошим знакомым Дональда Трампа. Благодаря ему Джонатан Сассман стал вхож пусть не в ближний, но в крепкий дальний круг сорок пятого президента США.
Шагая по Пятой авеню и увидев новоиспеченного покойника, Роберт крикнул ему вдогонку:
«Куда ты, друг мой? Ведь у нас через неделю ужин в Мар-а-Лаго».

Разлад с Наоми шел параллельно с потерей обоих сыновей. Джонатан и Наоми гордились своей безупречной еврейской родословной, ашкеназская кровь которой уходила к памятным временам задолго до нашей эры, когда весь еврейский народ стоял у подножия горы Синай в ожидании Торы. Оба подчеркивали необходимость браков с себе подобными, то есть с другими евреями. Выступая на разных еврейских конференциях, исполненный грусти Джонатан подчеркнуто напоминал, что более шестидесяти процентов браков являются смешанными на сегодняшний день. Наоми со своей стороны кокетливо вздыхала, что настоящей задачей каждого еврея была в том, чтобы не только дети женились на евреях, а и внуки тоже. Иначе, предостерегала она, иные еще при жизни засвидетельствуют крещение своих потомков.
Первый удар в семье Сассманов был нанесен не первенцем Ари, а Джошем, что было особенно болезненно, так как именно младший ребенок прошел через еврейскую школу, провел два лета в кибуце и даже подумывал сделать докторскую диссертацию по Холокосту в университете Брэндайс, но в последнюю минуту одумался и пошел учиться в Гарвард на адвоката, по стопам прадеда. Дшош рос достойным сыном своего народа, что не всегда можно было сказать про Ари, который, невзирая на свое имя, часто отпускал неуместные шуточки о благотворительной деятельности родителей и других евреев из их синагоги.
Так вот, именно он, Джош-не-первенец, первым привел в дом Линду, подлец! Милая девушка, тоже из Гарварда, она училась то ли на экономиста, то ли на психолога, но в итоге, похоже, работать не собиралась, рассчитывая на финансовое положение семьи Сассманов. Мать девушки была из южной католической семьи, а про отца вообще никто ничего не слышал, сгинул он, когда Линда была еще малышкой, что, с точки зрения Джонатана и Наоми — иногда они соглашались — означало, что евреем отец не был.
Что до Ари, то его свадьба с официанткой Кристи последовала буквально через полтора года после брака Джоша и Линды. Они платонически дружили еще с седьмого класса, не рассматривая друг друга в ином качестве, потом на несколько лет их пути разошлись, а к тридцати пяти годам они снова встретились и случайно переспали. Переспали без особой страсти, буквально со скуки. Однако выяснилось, что на том внезапном эротическом холсте можно было изобразить некоторый семейный портрет. Не потому что другие холсты являлись недоступными, скорее, по причине взаимной усталости искать нечто неземное, а в случае Ари еще искать и еврейское.
Родители предпочитали не комментировать оба результативных разрыва с сыновьями. Не комментировали эту печальную ситуацию и сами дети, хотя бы потому что знали о ней абсолютно все из их манхэттенского еврейского мира, даже те, кто с Сассманами-старшими или младшими никогда не общался. Один из подобных отдаленных лиц, Сеймур Лейбовиц, остановился перед мертвым Джонатаном и обратился к нему без горечи, а потому объективно:
«Я понимаю, если бы твои мальчики других мальчиков в дом привели, если бы трансгендерами оказались или еще кем-нибудь из той братии. А так ведь: оба женились вполне традиционно, родили детей. И чего тебе, сукину сыну, не хватало?»

Последний вопрос был риторическим. Джонатан был человеком, у которого действительно в жизни было все. Умирая во время израильского парада, на Пятой авеню, между 59-й и 60-й улицами, в эти последние секунды наш герой должен был испытывать благодарность за жизнь, проведенную на земле, не самую короткую и не самую длинную, но зато материально успешную.
Сам Джонатан, будь у него несколько лишних минут, вероятно, поспорил бы с этим заявлением, так как умирал он глубоко несчастным и именно с чувством внутренней неполноты. Нет, он уже не переживал из-за разрыва с сыновьями или из-за испорченных отношений с Наоми. Он также не переживал из-за сомнительных плодов своих филантропических задумок. Совсем нет.
Трагедия заключалась в другом, и со стороны можно было порадоваться за Джонатана, так как тайну этой трагедии он теперь уносил в могилу. Дело в том, что за несколько недель до смерти Сассман получил результаты генетической диагностики от компании 23andMe. Согласно результатам, в нем было еврейской крови всего-навсего на 88,8%. Оставшаяся одна девятая принадлежала скандинавской группе, что могло означать печальную принадлежность к Викингам и другим народам.
Слава Богу, никто, кроме него, об этом не узнал.
Когда на горизонте исчезла карета скорой помощи EMS с трупом Джонатана Сассмана, а процессия парада продолжилась своим чередом, как будто ничего и не случилось, Наоми Сассман не без скорби задумчиво произнесла:
«Сегодня скончался стопроцентный сын еврейского народа».
Естественно, она ошибалась.