* * *

В простор претворяйся, любви и огня волшебство
С извечною русскою чаркой всемирной печали!
Нас ввергли в пространство — и мы покорили его,
Навеки своими назвав бесконечные дали.
В характере нашем поют “никогда” и “всегда”
Весёлой надеждой, что всюду мы — странники — дома.
И небо горит нам, и русская светит звезда
Огнём навсегда незнакомым и вечно знакомым.
Не всё ли равно, где шагать — между верб и ракит,
Дорогой пылящей, межой, устремившейся в тучи,
Тропинкой у изб, где бродяга-кузнечик скрипит,
Иль звёздной тропой в иван-чаях галактик горючих.
В какую бы даль ни послала причудница-жизнь,
В прекрасном конечном, как мир, бесконечном итоге
Я в пропасть шагну и пространству скажу: “Расступись!” —
И тут же, покорное, ляжет травою под ноги.


* * *

В том детстве, где ангел случайно
Про жизнь просиял мне и смерть,
Открылась мне вечная тайна —
Не может любовь умереть!
Тот ангел сидел в изголовье,
Бессмертный в бессмертной любви,
А мама горела любовью
И гладила косы мои.
Но ангел исчез белокрылый,
И в маминой тихой, живой
Любви — над холодной могилой
С седою стою головой.
И не понимаю упрямо,
Как жизнь наша быстро прошла.
Твержу своё детское: “Мама,
Зачем нас любовь не спасла?”
Зачем в слабине человечьей
Мы жизни твоей не спасли?..
И смерти ответить нам нечем
По-прежнему, кроме любви.
И горю ответить нам нечем
По-прежнему, кроме забот,
Пока о прощанье и встрече
Тот ангел продрогший поёт.
Тот ангел, как лунь, сизокрылый,
И жизнь повидавший, и смерть,
Поёт над родною могилой:
“Не может любовь умереть!”


ПОЭТ

Возлюбить лопушки и дождями клубящийся мрак,
Свято веровать в Музу, что явно Всевышним ведома,
И за каждую строчку плохую ругать себя так,
Что вскипают все лужи на грязном асфальте у дома.
Обижаться легко. И наивно, легко обижать,
Никого отродясь, кроме собственной лиры, не слыша.
И упорно, уверенно, самоуверенно ждать
Оправдания Неба и экстренной помощи свыше.
И, с друзьями сойдясь, под извечным девизом “Дерзай!”
Вместе с мухами пить за Шекспира в задрипанной чайной.
Ради рыжей лахудры миры открывать невзначай,
А потом закрывать ради сивой лахудры случайной.
И в больницу лететь с дорогущим лекарством чуть свет,
Сокрушаясь до звёзд о дружке, потонувшем в стакане:
“Что ж ты, Ваня, придумал, ведь ты же хороший поэт!
Я ругал тебя зря... Что ж ты шею свернул себе, Ваня!”
И, себя позабыв, вдруг припомнить весь мир до глубин,
И легко умереть в накатившей строке за другого.
И, смеясь, возражать: “Что там с солнцем наделал Навин?
Ну, и что тут за чудо? Подумаешь! Это же слОво!”
И валяться на пляже, уставившись в мокрый песок:
Всё в больничку отнёс — на шашлык и винишко не хватит!
Но и тут отхватить непременного счастья кусок
На горячем, пурпурном, клонящемся к морю закате.
Да!!! Внезапно!!! Прозреть!!!
— О, какой я великий дурак!
То дерзал, то дерзил, то старался потрафить кому-то.
Я же толком не жил! Все я, Господи, делал не так!
Помоги мне не сдохнуть, нагадив с лихвой и напутав!
И опасную боль осторожно почуять в груди,
Наплевать на неё и подняться навстречу заходу.
Распалённому солнцу устало сказать: “Погоди!” —
И, не видя, шагнуть в помутневшую чёрную воду.
И, себе удивившись, горящим нутром ощутить:
Из тебя изошла непонятная странная сила.
И глядеть, ошалев: передумав с небес уходить,
Над ларьками и пляжем висит неподвижно светило.


* * *

А зверь и птица человека ждут
У чёрных изб — одни на белом свете.
И если люди жить решатся тут,
Они придут, доверчивы, как дети.
Прёт лебеда. Ржавеют провода.
Но ёж и крот о будущем не тужат.
Так в церкви ждут священника: когда
Придёт и службу Господу отслужит?
А ты — то лося ранил наповал,
То птиц стрелял в жестокости незрячей.
Что ж — царь зверей, ты сам себя назвал,
В себе звериный облик обозначив.
Ты видишь мир, как некий страшный сон,
И на живое чёрной прёшь лавиной.
Ты паче зверя зверь во тьме времён —
Царь над зверями в самости звериной.
Но в громе туч, как в грохоте телег,
Ежу с кротом под утро сон приснится,
Что вызревает новый человек
В какой-то залетевшей в рощу птице.
И ей, прошедшей через забытьё,
За вековое кровное сиротство
Всё без возврата отдано твоё —
Людское к человеку не вернётся.
Она поёт над разореньем гнёзд
У хат гниющих в запустенье диком,
Синица — не синица, дрозд — не дрозд,
Неведомая птица с женским ликом.
Вплетает в ночь крапиву и репей,
Слова людей мешая с птичьей речью,
И плачет над жестокостью твоей,
И просит Бога дать ей человечье.


* * *

Все ушли. И в кладбищенской зыбкой тени
Вновь сирень зацветает соцветьями снов.
Среди древней земли мы остались одни
В обезлюдевшей горнице прошлых веков.
Что же, прошлое свято живущим вдвойне.
Каждый знал — на земле ничего не сберечь.
Лишь великие тени сквозят в вышине,
И великих преданий доносится речь.
Мы, пришедшие позже, попали на пир
И остались чужими им. Но всё равно
Их глазами мы долго глядели на мир,
Их речей вдохновенных плескали вино.
Мы живём о своём в духоте дешевизн.
Новый мир постаревшим и мил, и не мил.
И цветёт над могилами новая жизнь —
Жизнь всегда расцветает над прахом могил.
Но украдена памяти главная весть,
Утекает минувшее сквозь решето,
И о жизни, горевшей прозреньями здесь,
Нынче даже случайно не вспомнит никто.
По в пустыне, где каждый к ушедшему глух,
Мы бредём, заплативши с лихвой за мечты,
Понимая, что долго сияющий дух
Не достигнет в потомках былой высоты.
И жалея до слёз молодых и лихих
(Разнесут — только словом случайно затронь!),
Говорим мы: “Манкуртам в беспамятстве их
Недоступен былых вдохновений огонь”.
Что ж — прости и пойми. Так бывает всегда.
Старый друг, ничего в этом нового нет.
Отцветает сирень и цветёт лебеда,
Где когда-то горел несгорающий свет.


СИРЕНЬ — НА СЧАСТЬЕ

Сирень! Сирень! Как мощный взрыв сверхновой,
Сносящий мозг тяжёлою волной, —
Четырёхлепестковый куст лиловый,
Смыкающий объятья за спиной!
В парадных белых фартуках крылатых, —
Учиться лень и думать тоже лень! —
Мы забывали целый мир, когда ты
Цвела, непредставимая сирень!
Но был один секрет: в саду у школы
Найти, нырнув в лиловый окоём,
Цветок особый, пятилепестковый,
И съесть его — ведь счастье скрыто в нём!
Наклонишь ветвь с цветком, судьбе раскрытым,
С грядущим, приходящим навсегда, —
Гори над головой, сияй над бытом,
Лиловая сверхновая звезда!
И мы, зарывшись в душный куст весенний,
С усердием весёлых дикарей
Искали счастье верное в сирени,
Глотали счастье, утопая в ней!
А кто не верил в тот пятиконечный
Сердечный бред, серьёзно хмуря лбы,
Остался навсегда в сомненье вечном
Без радости, без счастья, без судьбы.
Что ж до меня... В серьёзном или в малом,
Не счастья — о судьбе не привирай! —
Но с той поры всегда тебя хватало,
Сиянье мира, бьющее за край!
Всегда ты был — забытый всеми, душный
Любви и детской нежности предел.
Неважно, что Рахманинов подслушал!
Неважно, что там Врубель подсмотрел!
А важно — если чёрное случится
И совладать не сможешь с миром ты,
Лицом в сирень, наплакавшись, зарыться,
Глотать на счастье горькие цветы.


* * *

Рогатые, хвостатые, хмельные,
Валили в ночь. Но кто-то вдруг сказал: —
Снимите маски! Назовите имя!
И, захлебнувшись, сгинул карнавал.
И врассыпную хлынули, чтоб скрыться
Химерами с пожара Нотр-Дам,
Под медицинской маской скрыли лица,
Боясь случайно показать — что там.
Но улыбнулся, зная суть сюрприза,
Спасения и света верный сын,
Амбивалентный теоретик низа,
Срыватель масок гибельных — Бахтин.
Что ж, в кривде не терпевшая огласки,
Меняя, как наряды, времена,
Европа, ты всегда любила маски,
Всегда, смеясь, скрывала имена.
Блудница и жена хмельного мира,
За мудрость мира в жерле вечной тьмы
Ты поднимала кубок среди пира —
Блажного пира посреди чумы.
И мы привыкли к маскам постепенно,
В Любви Христовой принимая всех.
С всемирною отзывчивостью в генах
Мы позабыли, что заразен грех.
Но, не считая балаган за чудо,
Не жалуя Пьеро и Домино,
Мы любим вас, как прежде. И покуда
В Европу не захлопнули окно.
И снятся нам не рокот струн слепца,
Не бык, везущий деву сквозь потопы,
А вы — черты прекрасного лица
Сорвавшей маску чёрную Европы.


* * *

Разве ты это, родина — царь да обком,
Да шлагбаумом к счастью закрыты пути,
Ну, а в Китеж — ни Ельциным, ни Ермаком,
Хоть рукою подать, да вовек не пройти.
Лучше Бога мы знали, какой ты должна
Быть. А всё же, умеривши гордость и спесь,
Не переть бы нам, знающим, против рожна,
Полюбить бы тебя нам такою, как есть!
Ты — любила. И за руку тихо вела.
И слезу вытирала в назначенный час.
И терпела, когда и терпеть не могла
Безобразно позорящих, судящих нас.
— Всё не так! — каждый век мы пеняли тебе.
Где нам — умным — заботу и нежность понять!
Ты нас, ласковых, гладила по голове
И, слезу вытирая, жалела, как мать.
Наплюю я на злое жульё да ворьё.
— Чист загаженный двор!
Бел затоптанный снег!
Я возьму тебя, родина, в сердце своё.
Сохраню тебя, родина, в сердце навек.
Что нам — царь, да октябрь, да банкир, да обком!
Может быть, мы опомнимся, дети твои, —
Наша родина плачет над каждым ростком
И скорбит, и нуждается в нашей любви.


* * *

Не шуба боярская — снежная тьма
Согреет мехов горячей.
Перст в тучи уставивши, смотрит зима
Морозовой грозной с саней.
Заточено солнце в колодец зимы,
Где каждый — спасёт и предаст.
А Суриков пишет лазурью дымы
Печные. И суриком — наст.
По снегу мазками — хребтины домов
В проулочках. А надо всем, —
Как пятна, плывут подмалёвки миров,
Наброски непознанных тем.
Сиянье проросших сквозь вьюгу Стожар —
Как пир посредине чумы.
И снова сжигающий холод и жар
Сливаются в сердце зимы.
Пляши-хохочи над порубами льда,
Своё пролистнув житиё.
Где жизнь невозможна по сути — всегда
Вступает в права бытиё.
И крикнув, что всё от рождения знал,
А душу не продал зазря,
Юродивый смотрит в морозный провал
Столетий — глазами царя.