И — тесно папироске в пачке.
И — тесно костерочку в печке.
И — тесно в конуре собачке.
И — тесно бабкам на крылечке.

И — тесно мне в квадрате неба,
В прямоугольнике державы.
Но — плакать, плакаться нелепо.
Всем — тесно, всем, о Боже правый...

Я не стал бандитом, мэром, депутатом;
Шибко знаменитым, чересчур богатым.

Я не жил в неволе, хоть меня шмонали.
И не снялся в роли в модном сериале.

…Просто шел, страдая, по земной дороге.
Голова седая — вот и все итоги.

Не скажет Глоба, нет, не скажет вещий Павел,
Что было, и что есть, и что случится впредь.
Я дописал роман и все, что мог, поправил
В отпущенных годах, где мог не уцелеть.

Я дописал роман — и воскресил братишку,
И воскресил друзей, погибших на войне.
И годы, как рубли, я положил в кубышку,
И капитал растет, мне кажется, в цене.

А жизнь была как жизнь, и шли бои без правил,
А жизнь была как смерть — бесился пулемет.
Не скажет Глоба, нет, не скажет вещий Павел,
Что было, и что есть, и что нас дальше ждет.

Что же было тогда? Воровали,
Истребляли своих,
Негодяи учили морали
И марали святых.

Наилучшие были убиты
И убиты слова.
Сквозь бетонные серые плиты
Пела песни трава.

Пела песни трава — и малёхо
Изменялась эпоха греха,
Некрасивая эта эпоха
И червивая точно труха.

Из песни моряка и света маяка
Рождаются корабль и сила капитана.
Из боли и греха рождается строка,
Из воли и стиха рождается нирвана.
Нирвана — хорошо. А все-таки готовь
Себя к тому, что жизнь
сгорает, как полено.
Из долгих-долгих лет рождается любовь.
Влюбленность побыстрей,
рождается мгновенно.
Влюбленность не любовь, сомнений в этом нет.
Влюбленность иногда опаснее, чем бритва.
Из серых горьких дней рождается памфлет,
Из веры и любви рождается молитва.
Жизнь можно обмануть.
Но сколько ни мухлюй,
Не облапошишь смерть,
то смертным не по силам.
…А на щеке моей остался поцелуй,
В о л ш е б н ы й поцелуй —
его не смоешь с мылом.
А, значит, — стоит жить,
а значи,т — жизнь права.
Хоть эта правота не сказки Голливуда.
Из нежности моей рождаются слова.
Из нежности твоей — спасение и чудо.

Сверкает красками сирень,
похожая на Ренуара,
Играют звуком, как Верлен,
мои быковские дожди.
И восемь соток родовых,
как часть и честь земного шара
Мне говорят: «На карантин
шипеть, как шавка, обожди!»

Согласен, горе не беда,
я не имел, наверно, сроду
Свободных столько светлых дней,
так ярко, броско жизнь течет.
А несвобода — тоже дар,
она похожа на свободу.
Частицу «не» сейчас зачем,
как фарисею, брать в расчет?

Растет в картошке третий глаз,
лук прорастает в ноосферу,
И слышен, точно гул земли,
гул вечных бунинских шмелей.

Я обретаю, дуралей,
покой, гармонию и… веру.
И жизнь хотя бы у меня
становится добрей, теплей.

Солнце — это символ Христа.
Христос — это символ Солнца.
Жизнь — это начало смерти.
Смерть — продолжение жизни.

Мама — это символ земли.
Земля — это символ мамы.
Отец — это тоже ребенок.
Ребенок — это тоже отец.

Деньги — это энергия.
Энергия — это власть.
Власть — это династии.
Династии — это деньги.
Поэзия — это звук.
Звук — это еще не поэзия.
Главное второстепенно.
Второстепенное — главное.

Я, как взрывчаткою шахид,
бедой, проблемами обвязан.
Война гремит, душа болит.
Но жить я все-таки обязан.
Обязан выдержать накал
страстей и битву за идею,
Ведь я покуда не раздал
все, что имею.

Я знаю: я не смог.
Простите человека!
Не снег сбивает с ног —
исчезновенье снега.
А время прет, как танк,
мои седеют патлы.
Все так — тик-так, тик-так
стучат часы, как дятлы.
Я не Мафусаил,
ну что же здесь такого?!
Родился — и забыл,
скончался — вспомнил снова.
Все так — часы спешат,
стучат часы с кукушкой.
А мир гремит, как град,
как мальчик с погремушкой.

Спешишь, спешишь…
Бежишь, как мышь
От страшного котищи злого.
Какая разница – Париж,
Нью-Йорк, Бат-Ям или Быково,
Когда сто лет в айфон глядишь,
Не слыша внеземного зова?
Все – т а м, а тут – аэродром,
Дурдом, погром и море водки,
И годы странствий за бугром,
И цели не ясны, не четки,
И будь готов, скрипя пером,
К п о с л е д н е й эмигрантской ходке.

А т а м – три тысячи имен
Родных и дорогих особо:
Эмиль, Татьяна, Слава Лен,
И Тимофеевские (оба),
И та, в которую влюблен
Я буду, как пацан, до гроба

(И после), это факт, а т а м
Иная у людей программа,
Не дремлет внеземной ашрам,
И алкоголя нет ни грамма,
И ходит по цветным лугам
Моя задумчивая мама.

Так мужик западает на запах
и движется к цели —
К этой узенькой щели,
которая сводит, как герыч, с ума.
Так язык добывает сахар
из леденца-карамели,
Так барсук волочит колосья
в барсучьи свои закрома.

Так бежит, точно стайер,
в тонюсеньком теле берёзы
Не берёзовый сок —
венценосно-друидная кровь.
Так Христос-человечество,
не убоявшись угрозы
Князя тьмы, — улыбается,
строит добротный кров.

Так становятся плотью идея
и ткань неживая,
Оживает, что было утраченным
и неживым.
Так душа, повзрослев
и ничего-ничего не желая,
Все-таки хочет общенья,
и общенья желательно с Ним.

Я микрокосм, песчинка,
сбой программы,
Не важный босс, но черноземный смерд.
Я не умею жизненные драмы
Преображать в мелодию и свет.

Мой интеллект, не отрицаю, куцый.
Респект и уважуха мудрецам.
Я не фанат новейших конституций
И в темноте, как светоч, не мерцал.

Но иногда, когда мне говорила
Моя любимая, любя, а не коря,
Что все же я не конченый дурила,
Тогда я думал, что живу не зря.

И вот тогда я мог свернуть и горы
И клал с прибором на босяцкий быт,
И с Богом вел неробко разговоры.
Но я надеюсь, Бог меня простит.

И превращается в мурло
Лицо — бессовестно и шустро.
— Вранье-предательство-бабло, —
Сказал бы нынче Заратустра.

И зреет взрыв, и млеет тля,
Не обделенная клыками.
И возмущается земля
На фене пламенных цунами.

На фоне каменных палат
Растет сорняк неимоверный.
А бабочка порхает над
Добром и скверной.

Я изменял себе, позорнее измен,
Прав Заболоцкий, нет, и не бывало сроду.
А колокольный звон похож
(дин-дон) на дзен.
А мой невольный стон
понятен небосводу.
Я умер. Я воскрес – в щекастом малыше,
Который баламут, затейник и задира.
…Никто и ничего не знает о душе…
А дачная трава читает «Розу мира».

Читает и молчит. Рукастый юный клен
Беседует с большой налившейся березой.
Клен пробует взлететь,
он, как поэт, влюблен.
И говорит, шельмец,
стихами, а не прозой.

Малыш глядит вокруг.
Он агнец-и-тиран.
Он дачник, он идет
вдоль пихтовой аллеи.
В дальнейшем он пройдет
немало вьюжных стран.
Ну а пока он здесь.
Здесь лучше. Здесь теплее.

— Иные манят горизонты,
Иным дорожу калачом.
— О чем ты, скажи мне, о чем ты?
— Да так, ни о чем.
— Иду — так шагают солдаты,
Когда наступает беда.
— Куда ты, скажи мне, куда ты?
— Да так, никуда.
— Живу, записавшись в аскеты,
Не радуясь магарычу.
— А с кем ты, скажи мне, а с кем ты?
— О том промолчу.

Невыразима жизнь-зима,
И падают снежинки с неба.
А мне дается задарма
Восторг быть родственником снега.

Не дремлют сосны и дубы
И ждут весны неутомимо.
И рвутся ввысь стремглав клубы
Печного чувственного дыма.

И долбит дятел: тук-тук-тук,
Коты болтают по смартфонам.
А я смотрю, смотрю вокруг
И чувствую себя влюбленным.

Влюбленным в эту круговерть,
Которой не бывать иною.
А жизнь и смерть, а жизнь и смерть
Целуются, как муж с женою.

Достоинств хилая дружина
Была разбита в пух и прах.
Сама себя впотьмах душила
Душа, уставшая в боях.

Я погибал — так гибнет юнкер,
Узнав, что знамя сожжено.
Я умирал — но я не умер,
Как дачу, обживая дно.

И грешный, точно нувориши,
Забывший про слова любви,
Я вдруг услышал голос Свыше:
— Ты нужен и такой. Живи!

Что скрыто за фасадами гламура?
Об этом и не скажешь напрямки.
Когда б вы знали из какого сюра
Растут роскошные особняки!

Пускай растут! Не наше это дело.
А наше дело — сердце не беречь;
Что осенью листва прошелестела,
Оформить в человеческую речь.

А наше дело — суть, а не детали,
А наше дело — ручка и тетрадь;
Что по весне скворцы прощебетали, —
Пролепетать.

Болячки. Одиночество.
Лежу, обняв тахту.
И помирать не хочется,
И жить невмоготу.

А надо жить, весенняя
Пришла в мой сад пора.
И ждут меня растения,
Земля еt cetera.

Хочу забыть проклятые
Болячки и беду.
Веселые пернатые
Чирикают в саду.

И сыплет жизнь на раны соль.
Агенты смерти из подполий
Повылезли, черны, как смоль.
Саднящая большая боль
Других не отменяет болей.
…Ни пряников, ни профитролей…
Родился – так терпеть изволь.

Санкт-Петербург суров, нахмурен.
Но это лишь на первый взгляд.
Лучисты Гранцева и Пурин –
Они традиции хранят,

Стараясь в недрах самотека
Найти заветный драгметалл.
А то, что здесь зима жестока,
Так это я давно узнал.

Санкт-Петербург высок. Он вроде
Аристократа средних лет.
Вот только Шпакова Володи
Здесь, к сожаленью, больше нет.

А без Володи тяжело мне.
Как жить без друга – не пойму.
…Так тяжело в каменоломне
Тащить булыжник одному.

стилистика
падающего листика

Одни
оставляют след в жизни,
Другие
оставляют следы в жизни,
Третьи
уходят наследив в жизни,
Но если ты ненавидишь кого-то —
Ты ненавидишь себя

Хлебнул сполна
Земной юдоли.
И так нужна
Замена боли.

А ты нежна,
Нежнее нету.
И не нужна
Замена свету.

Женщина-небо,
Женщина-земля,
Мужчина-во поле ветер

Смотрю вокруг — вижу тупик,
Смотрю вниз — вижу яму,
Смотрю вверх — пою песню.

Быстрая душевая вода
стекающая в узкую воронку поддона,
что мне еще сказать о своей жизни?

Гонка московская, капли сердечные,
Дни пролетают мои скоротечные.

А все-таки
я писал не авторучкой а сердцем,
поэтому оно устало.

Потом я бы хотел быть дачной травой,
по которой ходят голыми нежными ступнями мои дети и внуки

Мой кот храпит, как человек.
Имеет времени излишек.
Во сне, наверно, рыбу хек
Он видит или окунишек.

А, может, видит он во сне
Свою возлюбленную Мурку.
И это так понятно мне,
Многострадальному придурку.

Мой кот разумнее меня,
Он спит и спит, прекрасно зная:
Реальность — это западня.
И сон — реальность, но иная.

Третий глаз прорастает большой гематомой
Сквозь асфальт толстокожего лба.
Всей земле улыбаюсь как старой знакомой,
Понимаю любого жлоба.
Разве буду роптать — на дворе Кали-юга,
И еще будет долго она править бал.
Разве я не увижу в противнике друга,
Разве мало я в небе лиловом летал!

Не кромешно боязно и тяжко,
Что Харон разбрасывает снасти.
Ноосфера, точно промокашка,
Пропиталась кровью нашей страсти.

Ни мольбы, ни вздоха, ни оргазма,
Ни строки, в которой мощь и вера,
Не сыграют в ящик — безотказно
Пашет молодая ноосфера.

На воле как на зоне — не провести межу.
Я, точно вор в законе, семьи не завожу.

Вокруг одни бандиты, родная волчья сыть.
Вокруг одни пииты, тудыть их, растудыть.

Тот вор и тот ворюга, воруют что-нибудь.
И все не прочь друг друга немножко обмануть.

Да, здесь такие нравы и нет иных забав.
И все, конечно, правы, хотя никто не прав.

Не точен ни один вердикт,
Я против пафоса гнилого.
Ты скажешь: «Человек велик»,
Я поищу другое слово.

Все так, а, может, и не так,
Бардак от века и до века.
Ты скажешь: «Человек — червяк»,
Я заступлюсь за человека.