* * *

Вот школьник я, от времени далёк,
В храм осени вступаю развесёлый,
Сверкают листья, словно уголёк,
И нимб дождя возносится над школой.
Не замечая луж, иду домой,
Вернее, небо в лужах замечая.
Вода и грязь сияют синевой,
С землёю небеса соединяя.
В воронке лет, где вечность у щеки,
Как ветерок, прохладный и пьянящий,
Я вспомню всё, но не найду строки
И вновь забуду этот день звенящий,
И школьный двор в слезинке дождевой,
И шёпот трав на месте Мегалита,
И эту грязь под этой синевой,
Где осень, словно Библия, раскрыта.


* * *

Было так: во дворе пацаны
из рогатки убили птенца.
В ярком свете весёлой весны
он упал у крыльца.
Вроде птаха: жалеть-то чего?
Но когда с перебитым крылом
он у дома упал моего,
я впервые столкнулся со злом.
Жека только плечами пожал,
Вася тронул брезгливо ногой.
Я тихонько домой побежал,
очень мне захотелось домой.
Я заплакал в кровати потом,
даже мама не видела чтоб.
Это я с перебитым крылом
лёг в кровать, точно в гроб.
Только звёзды глядели из тьмы,
и никак я не мог уяснить,
как же, в сущности добрые, мы,
как могли мы — убить?
Как — играя — могли не понять,
что уже утонули во зле,
и как трудно нам будет всплывать,
а потом ещё жить на земле...


* * *

Отчаялся идти снегами,
спиралями идти, мирами,
махнул рукой — гори оно,
как в пламени Большого Взрыва:
нам ни отдать концы красиво,
ни жить красиво не дано.
Но сквозь вселенские просторы,
как гелиоды, метеоры,
летит повозка, впряжена
в коней бурливых, меднооких,
золоторунных, крутобоких,
выстукивающих имена.
А в той повозке, ёксель терем,
сидит народ, зверюга зверем,
все — от Ивана до Петра, —
а под копытами коней,
где брызжет кровь, как по иконе
из земнородного нутра,
а под копытами нагие,
блаженные или благие,
безвестные, как свист и грязь,
как листья, сброшенные с ветки,
худые, высохшие предки
лежат, стеная и крестясь.
И ты их тени обнимаешь
и ничего не понимаешь,
под этот медный звон копыт
кричишь: “Ужо тебе!” — но пышут
здоровьем кони, вьюгой дышат,
и разве кто тебя услышит,
и разве кто тебя простит?


* * *

Занавеску кинув на стол,
Ветер в кухню нашу вошёл.
Засмеялась мама: “Ну вот!” —
И закрыла для ветра вход.
Хлеб поправила на столе,
По тарелкам суп разлила,
А потом и Лёхе, и мне
Ложки тоненькие дала.
Мы жевали, глядя в окно,
Как там дождь семенил в окне.
Так всё это было давно,
Что не верится даже мне.
Потому что ни мамы нет,
Ни окна того, ни дождя,
Только ветер шумит вослед,
Занавеску не находя.