* * *

Оставьте меня в этом поле плакать!
Федерико Гарсиа Лорка

Чукча, верный Севера сын,
незнаком с марокканской жарою,
он берёт золотой апельсин
и ест его целиком с кожурою;
золото брызжет на мох и ягель,
низкое солнце звенит, как бубен,
а он развинчивает горлышко фляги
и развенчивает всё, что будет
с нами и всей мировой плеромой:
в конце времён он может рассчиты-
вать на глоток ямайского рома,
и нет у него никакой защиты,
кроме кровавой оленьей печени,
только что в стойбище освежёванной;
дух тундры сполна беспечен,
но, технологиями окружённый
и вожделевая себе покоя,
он, как мамонт, плывёт сквозь слякоть
подземных льдов и молвит такое:
“Оставьте меня в этом поле плакать!”
На всех скулящих не хватит хлорки:
души оттаявших говорливы...
...и стойкий ангел Гарсиа Лорки
плачет у Берингова пролива.


АЛЕЕТ ВОСТОК

“Поворачивай оглобли!..” И — с фонариком бумажным —
память, словно иероглиф, изнывающий от жажды:
танец тысячи косичек в ослепительном заливе —
будто вдруг без всяких спичек птицы море запалили,
будто лисы Ляо-чжая воздух подожгли над степью,
дабы конницу чужую оковать незримой цепью,
дабы юноша учёный, позабывши тушь и кисти
и лисою увлечённый, истлевал, как эти листья
в долго стелющемся дыме, в пляске с лисьими хвостами,
обессиленный гордыней, с пересохшими устами...
В переливах тёмной ночи, в переборах лёгкой лютни
свет колышется... Короче: эти лисы, эти плутни,
эти призрачные чары лунного панмонголизма,
схваченные обручами стойкого социализма,
в упорядоченном ритме — абы ничего сверх меры! —
как бамбуковая бритва, отсекающая веру,
как тоскующая флейта над зерцалом вод текучих,
в бесконечной киноленте Богу милости наскучив,
к нам грядущему с востока, с высоты его бесплотной;
с высоты его высокой ангел плачет беспилотный —
оттого, что в мире тесном только сердце одолеет
алый воздух Поднебесной. А восток — всегда алеет.


ПЛАЧ О БЕЛОМ СВЕТЕ И ЧЁРНОМ КВАДРАТЕ

я бы выветрил сквозное безутешное дыханье
свет колышется от зноя это неба колыханье
над созревшими хлебами это вспышки шаровые
в воздухе столкнулись лбами будто цены мировые
ум проворный и лукавый подтяни ему подпругу
воздух вычертив лекалом так и цокает по кругу
выю крепкую набычив видит красными белками
лишь насущную добычу только хруст под каблуками
под копытами СОУЮов под капотами КамАЗов
дымом стелется обида свет небес на хлеб намазав
снова из варяг во греки нашу веру ветром носит
даже память в кои веки съёжилась и есть не просит
знойный воздух затихает ветер пахнет пастилою
смерть со свистом воздыхает белый саван постилая
разгулявшаяся вьюга в стёклах городов и весей
лепит квадратуру круга белый свет на крюк повесив
Еосподи куда ж нам деться этот свет по вертикали
к нам спускается из детства в бывшее перетекая
лучше камень бить в печали молвит истовый Исайя
Слово бывшее в начале скудной верой воскрешая


ГРОЗА В ОКЕАНЕ

Я заглянул в человечий зрачок дельфина —
солнце скользнуло куда-то вдаль, чуть изогнувши спину
и закатив глаза;
и прошуршала пенным исподом волна, отхлынув:
небо набычилось — шла по воде гроза.
Там удивляются, в толще воды: мол, чего бояться?
гроза для того и есть, чтобы свистеть, смеяться,
булькать и возлетать к небесам —
                                                  взапуски с волной,
и никакому потопу уже не бывать вовеки:
Ной, Сим, Хам, Иафет —
                                         взгляни! —
                                                             словно простые греки,
устремляются на глубину
                                            впадая в хандру,
                                                                    пластаясь
сдавленным оком кверху, —
                                               как у живой плоскодонной рыбы, —
в детстве моём
                        приносил в бельевой корзине
                                                                           ходя-китаец,
чем-то похожий на высохший кокон
                                                          пустой вселенской утробы,
поскольку рождается он
                                         дважды в тысячелетье —
готовым старцем, бабочкой, тенью гигантской птицы
                         или той самой глубоководной глазастой рыбой,
                                         живо трепещущей за пазухой у Христа;
там Моисей — младенцем —
                                       плывет в корзине
                                                          вослед палящему солнцу
                                                                     по тростниковому Нилу
и обнаруживает, возрастая днями,
                                              что пирамида смерти нашей
                                                                                     насквозь пуста.
...и — в четвертый раз закинул он в море невод —
                                                                        потемнело синее море,
ступай себе с Богом, старче, не мешкай,
                                                                 иди домой,
не для тебя таили свою грозовую печаль
                                                                   терракотовые этруски;
знаешь, любое Японское море
                                              в грозу становится Черным
и даже —
               на всю глубину батискафа
                                                            Русским —
с неиссякаемыми жемчужинами
                                            взвихренных пузырьков
                                                                      за виолончельной кормой...


ПРО КОНЯ

...Как ныне сбирается вещий Олег
в компьютерных буднях и скрипе телег,
сбирается времени бег погасить — воскреснуть,
и лошадь свою воскресить.
Егор Беломаз, Из ненаписанного

..А уж известно, что русский мальчик
так и родится вместе с лошадкой.
Ф. М. Достоевский, “Братья Карамазовы”

Все-таки мы вернемся к преданному коню,
припадем щекою к его лебединой, вздрагивающей вые.
Это ведь Божий замысел,
                                      загубленный на корню:
кентавру без всякой надобности
                                                             эти движители паровые
и всякого там цилиндрического
                                                   и замкнутого сгорания...
Огненный конь пророка задел копытом
                                                       забытую в небесах канистру,
и покуда Иса
                    толковал Аллаху седьмую суру Корана*,
не пролилось ни капли огня
                                           над святым Иорданом,
                                                                       над нашей с тобою Истрой,
потому что Нетварным светом
                                                    Ершалаим Небесный омыт,
а град земной — и старый, и новый —
                                                                 лишь отражение
сорвавшихся с недвижимой орбиты
                                                          разбегающихся комет,
предрекающих великую сушь, раскол
                                                              и всякое там брожение
сил бесплотных,
                          загустевающих, как тот подземный огонь,
в некую чистую силу,
                                 коей ещё предстоит в веках
                                                                          собороваться и копиться
там, где у светлого озера бродит преданный нами конь,
и, склонивши выю, никак не может воды напиться.


...НА БЕЛОМ ПОЛОТНЕ РОССИИ

когда волною гравитации
тоска нахлынувши слизнула
сигнальные огни на станции
и сердце вдруг захолонуло
постукивая молоточками
на стыках старой киноленты
где мама в ситцевом платочке
бинтует сбитую коленку
и кровью звёздочку рисует
она ещё совсем подросток
на белом полотне России
на ослепительной берёсте
она молиться не умеет
воздушная тревога длится
и так стремительно темнеет
под Курском и Аустерлицем
что сам Господь перекрестился
от скорби сердце разрешая
и Южный крест переместился
в хрустальной чаше полушарий


"...И СЛОВО БЫЛО БОГ"

Каждое слово — ожог и взрыв, воздух бросает в дрожь.
Так отрок, звезду открыв, Землю не ставит в грош.
Так, смышлёный не по годам, будто с неба сошед,
имя Бога давал Адам каждой живой душе.
Рдяная охра, лист резной, мир красотой томим.
Лёгок последний осенний зной: вьюги стоят за ним.
Синим отсвечивает луна, белым слепит простор,
пляшет небесная глубина, как ледяной костёр.
Плачет заносчивый царь Давид, плоть свою истомив, —
это — как виноград давить, ноги в ручье омыв.
Это — как взлетать в небеса, сердце своё срастив
с Бахом, играющим на басах, радость врагам простив,
глядя, как мировой пожар тщится над нами мчать...
Слово, словно хрустальный шар, будет вовек молчать.