Узнав еще, что зараза эта нового учения расползается за пределами самой Эрец, и смутители достигли уже Антиохии Сирийской, где проповедуют иудеям, то Савл, дыша угрозою и убийством, сам пришел к священникам и просил послать его туда с товарищами чтобы кого найдет следующим этому учению, — и мужчин и женщин, — связав, приводил в Иерусалим (Деян 9:2), и сам он из тех мест, и родня его отца живет в Дамаске. Те знали о нем, что из хорошей фарисейской семьи и отца его знали и о самом Савле все наслышаны были о его делах и усердии в гонениях нечестивых и дали ему письмо и чтобы шел с ним в Дамаск. И ребята с Савлом пошли с веселием и охотою.
Когда же я был в пути и приближался к Дамаску, около полудня вдруг осиял меня великий свет с неба (Деян. 22:6).
Случилось в пути у них, правда, несчастие, когда шли день за днем по каменной пустыне под яростным солнцем, Савл вдруг упал и сделался как будто бездыханным. С испугу не знали что делать с ним, не помер ли, знали же о нем, что телом немощен. Но нет, жив, благодарение Всевышнему! Подняли, понесли. В бедуинском селении по пути занесли в палатку, завешанную тряпьем. Напоили. Стал подавать признаки жизни, но как будто ничего не видел и не слышал, только бормотал невнятно несуразное. Так донесли его до Дамаска, благо было уже недалеко, и доставили куда сказано, к родне на Via Recta, улица Прямая, в дом Иудин, там положили.

Было это, как внезапный поразивший его удар, вспышка ослепительного света, и он ослеп и оглох, утратив все земные чувства. Невесть сколько времени прошло, только в дремлющем сознании из туманной тьмы, сменившей свет, начали появляться видения. Сперва длинный был коридор, в нем лунный свет и какие-то карлики… а то и вовсе немысленное привиделось, не укладывающиеся в человеческие понятия и непередаваемые словами образы… Но вот узрел как будто себя самое висящим в воздухе, и не было тверди под его ногами, и не было времени… И он сам как будто в другом мире. Потом еще пришел в незнакомом ему облике, то ли был Иосия и говорил его голосом с укором: «Савл, Савл, пошто ты гонишь меня?»
Он проснулся в слезах, и влага еще не просохла на воспаленных веках, когда, наконец, очнувшись и обретя зрение, увидел, что лежит на чистой постели, а перед ним сидит старец и водит рукою над ним вдоль и поперек. Сделай знак!
— Ты кто, отец?
— Анания мое имя. Меня позвали, чтобы излечил тебя.
— Ты врач?
— Я учился у терапевтов.
— Кто такие?
— Они исцеляют человеческие души.
— Что это было со мной?
— Удар от солнца. Ты слаб здоровьем, сын мой. Но в тебе есть воля к жизни.
— Ты знаешь, кто я?
— Сказали мне, что ты пришел с товарищами, чтобы ловить и сажать в темницы уверовавших в Назорея распятого.
— Кто такой этот Назорей? Расскажи мне о нем. Я хочу знать.
— Если скажу тебе, что то был посланный Отцом своим на землю для спасения людей, чтобы они осознали всю глубину греховной своей жизни и покаялись, если скажу так, то ты прикажешь заковать меня в узы?
— Нет! Не бойся, старик. Ты излечил меня. Я что-то видел в том озарении и хочу понять. Но скажи мне, зачем водишь так рукою надо мной?
— Сам не знаю. Так у нас повелось в знак распятого. Того, который потом воскрес.
— Как так воскрес? Разве так бывает? Что-то я слышал от этих… назореев. Расскажи же мне обо всем.
И старик говорил, слова его текли неторопливо, падали мерно, как тяжелые капли. Но слушать его было неутомительно и хорошо. Он говорил о тщете короткой земной жизни и о вечном блаженстве в Царствии Небесном для раскаявшихся и спасенных и о пророке, о его смерти и воскресении.

Просвет пришел мгновенно, как тот удар солнцем. Вспомнилось увиденное и услышанное, обрывки речей… и то полузабытое, чему учился в ранней юности у греков — о бессмертии души и об ином мире… Иосия был прав?!! А я изверг, которому Господь открыл истину… и… дал поручение…
Словно рассеивалась окутавшая мысли и голову тяжелая темная пелена (когда это началось с ним?!) и — спросил сам себя с изумлением:
«Что это было? Что же со мною было?!»
Слаб здоровьем, говоришь, старик? Но не духом! Ибо в немощи моей, так чувствую, моя сила!

И вложил в уста мои новую песнь (Пс. 39:4)

И воспламенилось сердце мое во мне, в мыслях моих возгорелся огонь, я стал говорить языком моим.
Савл окончательно ожил. Поел с аппетитом к вящей радости принявшей его родни. Еще беседовал с Ананией долго. Гулял по городу. А в субботу пришел в синагогу и говорил собравшимися там иудеям свою первую проповедь.
— Мужи, братья, спасибо, что собрались послушать пришельца. Некоторые из вас, может быть, знают меня, что я, Савл из Тарса. послан сюда к вам старейшинами Иерусалима, чтобы искоренять ростки нового учения, идущего из Иудеи от распятого там Иисуса Назорея. Мужи, братья, я вот какую поведаю вам истину, что поступал так по неведению, в незнании. Но мне было откровение, мне наименьшему из посвященных, от Господа. Скажу вам, что я преуспел в иудействе, что святы для меня и Моисей законодатель и Давид завоеватель и утвердитель Израиля и сын его Соломон устроитель Дома Божия и еще теперь скажу вам о другом из дома Давидова, о Сыне человеческом, который послан был Господом на землю, чтобы обличать всяческие беззакония и для спасения людей.
И Савл им все говорил о том, что Бог есть любовь и о любви к ближнему, о распятом пророке и о его воскресении и о вечной жизни.
И знайте, что слово мое верно и всякого принятия достойно.
Те же слушали его с изумлением, не веря своим ушам, и спрашивали друг у друга: да в самом ли деле это тот самый, который гнал в Иерусалиме призывающих имя это? Да и сюда зачем пришел, чтобы вязать их и вести к первосвященникам? (Деян. 9:21).
Долго однако Савлу проповедовать в Дамаске не дали. Правоверные иудеи озлобились на отступника и сговорились между собой его схватить и судить. И в воротах поставили стражу, чтобы не убег. Но у Савла были уже здесь убежденные его речами. Они, прознав о сговоре, вот что сделали. В одну ночь привели Савла к городской стене в укромном месте и, посадив в большую корзину, перетащили через стену наружу, на волю.
А как он сам о себе сказал, что: «наименьший из посвященных», и те, когда сажали его в корзину и тащили, то приговаривали с усмешкою, мол, оттого что хил и мал ростом, им легче. Так пристало к нему потом прозвище это: «маленький», Paulus, и останется с ним.
В Дамаске областной правитель царя Ареты стерег город Дамаск, чтобы схватить меня; и я в корзине был спущен из окна по стене и избежал его рук (2 Кор 11:32).
Савл тогда не пошел в Иерусалим к апостолам, а пошел в Аравию и потом снова возвратился в Дамаск (Гал 1:17).
Когда же по прошествии трех лет он пришел в иерусалимскую общину, то апостолы не приняли его, не поверили ему, да и как было поверить, помня его былую славу. Савл прибыл в Иерусалим и старался пристать к ученикам, но все боялись его, не веря, что он ученик (Деян 9:26).
Отвернулись от него и фарисеи, прослышавшие о его делах в Дамаске и о его отступничестве от веры иудейской.
Из учеников были тогда в Иерусалиме Петр и Иоанн, а главным среди них был Иаков, брат Иисуса. А еще там был этот Иосия, прозванный Варнавой, и был у них в чести и причислен к семидесяти апостолам. Он-то, конечно, поверил другу, так уж рад был встрече с ним и обращению его и рассказал всем о случившемся с Павлом, так его теперь будут называть. И по словам Варнавы ученики обратились к Павлу и приняли его. Особенно к нему расположился Петр, старейший из апостолов. Он сам был прост душою и поверил в искренность того, возлюбил его за ученость и знание многих языков. Он отнесся к нему как к сыну. Павел тогда прожил у Петра пятнадцать дней.
Ученики потом все же решили не оставлять его в Иерусалиме, это опасно было, очень уж злобствовали против него иудеи. Рассудили отправить его обратно в Киликию. Петр шел с ним до Кесарии до самой гавани Ирода, а, проводив, пока до времени там остался.

Примечание. Да, так везде в Новом Завете: «Кесария». Это понятно: от «кесаря». В древности же, в Ветхом Завете говорили: «Цезарея», так и при Ироде было. Когда, почему родилось современное: Кейсария — не знаю.

Петр в Кесарии проповедовал и среди язычников, которые охотно слушали его. В этом городе много было и греков и римлян. Даже, говорят, он склонил к новой вере римского сотника Корнилия.
Ученики потом пеняли ему, что пил, ел и говорил с необрезанными. Они сами ходили и благовествовали Слово пока только среди иудеев. Петр так отвечал им: если Бог дал им такой же дар, как и нам, уверовавшим в Господа Иисуса Христа, то кто же я, чтобы препятствовать Богу? (Деян 11:17).
И, выслушав Петра, апостолы успокоились и прославили Бога, говоря: «Видно и язычникам дал Бог покаяние и жизнь» (там же,11:18).

Потому что за пределами этого крохотного мирка, римской провинции Иудея, застылого в своем развитии, мир вокруг развивался по своим законам, разум стремился к познанию окружающего мира.
Omчего мятутся язычники и народы замышляют тщетное?

Гермес: О чем, о Зевс, задумчиво бормочешь ты? Разгуливаешь бледен, как философы?
Зевс: Дела богов в большой опасности и, как говорится, находятся на лезвие бритвы. Либо нас будут уважать и впредь и воздавать почести на земле, либо же нами совершенно пренебрегут, и мы будем названы несуществующими (Лукиан из Самосаты).
Эллины, а затем и римляне, покидали веселый сонм олимпийских богов, подходя к осознанию Единой высшей силы, управляющей миром.

Науку и философию античных ученых впитала физика, одна из трех составных частей римского стоицизма.
Философия стоиков включала физику, этику и логику. Философию греки почитали живым существом, где логика составляла кости и жилы, этика — мясные части, физика — душу. Логика включала риторику, «науку хорошо говорить», и диалектику, «науку правильно спорить».
Философы стоики исповедовали ту же гуманистическую идею равенства всех людей и справедливости, что и христиане. Они презирали богатство и земные блага, проповедуя самоотречение. Они уже фактически пришли к идее христианства еще до первых проповедей Павла.
«Эти мгновения смертной жизни лишь прелюдия для другой, лучшей и более долгой жизни» — так рассуждал один из богатейших людей Рима, философ и стоик, Луций Анней Сенека из рода всадников. На своем жизненном пути он был сенатором, консулом; блестяще образованный, был приставлен воспитателем к двенадцатилетнему Нерону.
Презрение к богатству однако вовсе не мешало владеть им. Никто здесь не собирался, подобно примкнувшим к учению Иисуса, положить свое имение к чьим-то ногам. Богатство самого Сенеки составляло 300 миллионов сестерциев (римская серебряная монета).
В своих записках сам философ спрашивает: почему мы, презирая богатство, владеем им? И сам себе отвечает:
«Все это следует презирать не в том смысле, что этого не надо иметь, но что этим надо обладать без тревоги (все потерять). Мы спокойнее будем жить в богатстве, если будем знать, как не тяжело быть бедным».
Рекомендовалось для этого несколько дней прожить, питаясь дешевой пищей, носить грубую одежду, дабы понять: «Так вот чего я боялся!»
Разумеется, все они были рабовладельцами.
Среди рабов были образованные, они служили врачами, библиотекарями, писцами. Уважающий себя римлянин не утруждал себя таким низким занятием, как записывание. Тексты, письма, оды, послания диктовались образованным домашним рабам. На углу каждой улицы сидел слуга с чернильницей и пачкой папирусов. Особой кастой среди рабов были гладиаторы. «Нападай и бейся насмерть!»
«В душе раба заложены те же начала гордости, чести, мужества, великодушия, которые дарованы и остальным человеческим существам, каково бы ни было их положение».
«Они рабы, но они люди». Среди стоиков вовсе не считалось зазорно обедать вместе с рабом.
В воздухе царил «дух богоискательства и жажды истины».
Не хватало последнего объединяющего Слова, чтобы уверовали массы, нужно было чудо, зримый образ, чувственно постигаемый образ божества, без которого, в отличие от Веры, не обойдется Религия. Нужно было чудо.
«Верю, потому что нелепо» (Квинт Септилий Флоренс Тертуллиан).