В пятнадцатый же год правления Тиберия кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был четверовластником в Галилее… при первосвященниках Анне и Каиафе, было слово Божье к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне (Лк 3:1–2).
Причудливо виясь по камням, несет свои зеленоватые мутные воды от Генисаретского озера и до Асфальтового моря река Иордан. В иных местах она расширяется, в других выглядит как узкий, бурный ручей. Оба берега ее, выложенные крупными валунами, невысоко поднимаются над течением. Берега сплошь заросли пышно разросшимися кустами, ветви их спускаются к воде. Реке этой придавали волшебную, очищающую силу.
Скрытый кустами, близко у воды сидел человек и глядел на реку. Весенний день был тепел, с легкой прохладой. Солнце пригревало исчерна загорелую спину. На нем не было никакой одежды, кроме широкого кожаного пояса, опоясывающего чресла. По спине и плечам в беспорядке были разбросаны черные космы.
В эти дни народ изо всех уголков страны шел в Иерусалим на великий праздник Исхода.
Вот кусты раздвинулись, и появился другой, неслышно приблизился к сидевшему и положил руку на его плечо. Тот не спеша обернулся и без тени удивления приглядывался к гостю все более пристально, словно пытаясь вспомнить. Золотые кудри по плечам, голубые глаза в пол-лица, сияющая улыбка, от которой исходило родное знакомое тепло… Через плечо гостя перекинута была палка, на которой висел узелок, так обычно пускаются в дорогу путники; в руке он держал маленький букет ярко-алых весенних первоцветов, как капельки крови.
— Не признал.
— Погоди… Да уж не ты ли?.. Братишка? Йешу?
— Ну вот.
— Нелегко признать… Какой ты стал! Сколько ж мы с тобой не виделись?
— Да уж наверно будет к десьти годам. Мы с отцом и матушкой тогда гостили у вас у виноградного источника. А и я тебя бы не признал сразу, встреть на дороге.
— Как же ты нашел-то меня?!
— Тебя нетрудно найти. Добрые люди указали дорогу. Тебя здесь знают.
— Ну давай обнимемся же брате! Как рад тебя видеть! Откуда идешь? Из Назарета?
— Откуда ж еще. Идем с матушкой и братьями в святой город.
— А батюшка что ж?
— Помер давно.
— Земля ему пухом. Тихий и богобоязненный был человек. Я его мало знал. Ты, стало быть, отошел от своих-то?
— Ага. Убег.
— Чай хватятся.
— Они привыкшие. Я всю дорогу бегаю. С малых лет.
— Ишь какой непоседа. По виду не скажешь.
— О тебе ничего не знаю. Как случилось, что ушел из дому богатого, хлебного в пустыню? Расскажи. А счас чего люди к тебе идут?
— Сядь, расскажу. Долго рассказывать. Только вот скажу, что вдруг с силой неодолимой потянуло меня сюда, в пустыню. Здесь родина моя. Здесь с матушкой спасались. Помнить не помню, совсем малец был, лица ее не помню, в расплыве… Только голос как мне пела. Ты-то счастливчик, у тебя и отец и матушка. А я, выходит, кругом сирота. Отца совсем не знал праведного Захарию невинно убиенного. Истинно говорю: зло падет на род этот.
Отвернулся, помолчал. Спросил слегка охрипшим голосом.
— Пить хочешь?
— (Иешуа, спохватившись, придвигая к себе узелок) Да я вот тут принес, лепешки есть, вина немного, фиников.
— Фиников тут полно. Вина не пью. А лепешки мои вкуснее твоих, — засмеялся. — Твои-то из чего? Из ячменя небось?
— Ну.
— А я свои пеку на костерке из рожковой муки. Рожки-то вкуснее. Знаешь еще присловье: Никто не может покаяться, пока не попробует пожить на рожках. Каково? А лепешки с медом — объедение. Не пробовал?
— Не-а.
— Вот попробуешь.
— (Иешуа тихо, задумчиво) Ты как блудный сын. Тот тоже питался рожками.
Недолгое молчание.
— Что ж говорят в мире?
— Говорят о тебе, что окунаешь людей в воду. Зачем?
— «Вода смывает все людское зло». Так Платон сказал, грек. Великий был такой мудрец. Не слыхал о нем, сын плотника?
— Не-а.
— Где тебе. В Назарете, небось, греческому не учат. Если вообще чему-то учат.
— Я знаю по-гречески.
— Да ты не обижайся, милый. Вот ты младше меня всего на полгода, а кажешься мне юнцом несведущим.
Молчание. Иешуа, подняв что-то с земли и поднеся к глазам.
— Что ж. Вот и горчичное зерно, оно менее других семян. А как вырастет, то перегонит высотой все злаки, станет деревом, и в тени его раскидистых ветвей будут птицы прятаться от зноя.
Молчание. Иоанн, вставая.
— Ну пойдем? А то припекать начнет. Тут до моей пещеры еще ходу будет. Зайдешь ко мне?
— Если позовешь.
— Своих после догонишь. Небось, народу в Иерусалиме будут толпы?
— Это уж так
— У меня хорошо. Прохладно в жару и посидеть есть на сухой траве, мягко.

— Все никак не спрошу у тебя: Ты-то как? Женат, детки?
— (тихо, в сторону) Я не женат.
— Как так? Нам же с тобой уже скоро тридцатник. Как твои-то тебя не оженили?
— (нехотя) Что спрашиваешь? Ты ведь тоже…
— Я другая стать, — хохочет. — А ведь точно я тогда убег, когда они меня оженить уже совсем собрались. И путь мой по жизни уже был весь предрешен. Стал бы как они фарисеем. Поучал бы людей соблюдать во всей строгости заповеди. Да нет, они люди хорошие, сродственники мои. Плохого слова о них не скажу, меня заботливо пестовали… А этих заповедей стало после десяти, что дал Моше, понапридумывали за века-то всего, всяческих мелких мелочей и кары за их нарушение. Одного мужика судом убили за то что собирал дрова в субботу. А возьми Левит, в каждой строке: заколол… взял кровь… и окропил… и сжег. Иерусалим сочится невинной кровью. Священник если согрешил, должен заколоть тельца без порока. А ежели небольшой грех, то козла. Нечистый нож для них хуже самого убийства. Праведники они только с виду, а внутри пекутся о богатстве и власти над душами людей. Обирают вдов, отымают дома за долги. Поборы опять же. Мужик если от двадцати годов до шестидесяти то плати 50 сиклей, кто помоложе по 20. Не оставляют и младенцев, с них берут по 5 сиклей. Да ты сам небось знаешь. Еще придумали налог для тех, кто дает обет посвятить душу Господу по оценке! А сами все молятся, рядясь в праведники, а внутри у них ложь и лукавство! — голос его зазвучал громче, разносясь эхом. — И в гордыне своей судят и порицают людей за малые грехи, себе прощая большие…
— Оцеживают комара, верблюда же поглощающе, — тихо Иешуа.
— Вожди слепые! Надумав заповедей, позабыли о главном, чему учил Моше: суд, милость и веру. Лицемеры, лицемеры! Они украшают гробы пророков, сыновья тех, которые убивали пророков! Истинно говорю: Отрава царит над миром. Это я прочел у римлянина Светония. А это в доме ихнем, у дядюшки моего отыскал где-то в чулане библиотеку. Рукописи греческого и римского письма, свитки и папирусы. Откуда у фарисея такое — не пойму, кто-то был, должно, из предков. Там и о Платоне прочитал.

И спросили его: «Что же? Ты Илия?» Он сказал: «Нет». — «Пророк?» — Он отвечал: «Нет». (Ин 1:21)
— Люди о тебе говорят: не пророк ли ты? Не Илия ли вернулся на землю?
— Нет, не пророк я. Пророков давно уж не было в земле Израилевой. Но грядет день, идет за мною сильнейший меня, я же недостоин развязать ремень обуви Его. Имя Ему, посланцу небес: Машиах. Потому близок день Божьего суда над грехами людей. И будут уничтожены богатство и власть и кто возвышал себя, тот унижен будет. Ибо еще у Исайи сказано:
Горе вам, прибавляющим дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места. как будто вы одни поселены на земле (Ис 5:8).
И перед тем грядущим судным днем я зову людей заглянуть в душу свою и покаяться и очиститься от грехов, блюсти справедливость и человеколюбие, ибо Бог есть любовь. Зову приходить ко мне на священную реку Иордан и завершить очищение омовением в ее водах. Истинно говорю: Покайтесь ибо приблизилось Царство Небесное.
А приходят ко мне людишки разные. Много приходит и из простых, те слушают внимательно, видно, что Слово Божье падает в их раскрытые бесхитростные души. Старики приводят отроков. Иные же из молодых послушают и уходят. Приходили и из знатных. Рядятся в простые одежды, а я их сразу узнаю. И взгляд такой недоверчивый, колючий. Чего приходят, не знаю. Слово не входит в их души.
Увидев же многих фарисеев и саддукеев, идущих к нему креститься, Иоанн сказал им: «Порождения ехидны! Кто внушил вам бежать от будущего гнева?» (Мф 3:7).

Отступление. Ни в Книге Мертвых древнего Египта, ни у эллинов в мифах о богах как будто бы нет нигде упоминания об ожидании спасителя рода людского. Не родилась ли сама мысль-мечта-идея пришествия посланца небес для спасения народа — здесь, в Земле Обетованной? Вместе с верованием в Единого Бога, о котором проповедовал Авраам и утвердил эту веру в людях Моше. О пришествии машиаха говорили пророки великие и малые. И в плену и в поругании и осмеянии евреи хранили свою веру и ожидали избавителя. Потом вера эта, это ожидание перешло в христианство.
…ибо из Сиона выйдет закон и слово Господне из Иерусалима (Мих 4:2).

И выходили к нему вся страна иудейская и иерусалимляне, и крестились от него все в реке Иордане, исповедуя грехи свои (Мк 1:5).
Иешуа задумчиво.
— Ты сеятель.
— Чего?
— Сеешь Слово Божье подобно тому как сеятель, вышед на дорогу, бросает семена, какое куда попадет. Упавшие при дороге потоптаны будут. Ежели на камень зерно упадет, как на ледяное сердце, то и засохнет, не дав плода. Может упасть промеж сорняков, и те его заглушат. Только то семя, что упало на добрую почву, принесет плод сторичный. Семя же твое есть Слово Божие. Так, брат.
Тот изумлен.
— Послушай! Складно как говоришь! Где научился ты этим своим присказкам и про верблюда с комаром и про зерно горчичное. Или от кого слыхал?
— Ни от кого не слыхал. Просто это я сейчас сказал…
— Милый, да ты же, истинно говорю, вот как Езоп баснописец, не слыхал о таком, сын плотника?
— Рабом был у богатого грека. Сочинял про лису и виноград и про волка с ягненком и о старике и смерти.
— Вот-те на! Про Езопа он знает. Или в Назарете о нем учат?
— (вздохнув) В Назарете учат как ложить камень на камне да подвязывать виноградную лозу и обирать смокву. А еще торговаться с караванщиками. А вот еще в часу ходу от нас большой город есть Ципори.
— Ну знаю, слыхал. Там недостойный ваш правитель сидит этот второй Ирод со своей блудницей женой.
— Антипас уже не сидит там. Есть другой большой город Тивериада. Там он сейчас. А мы с отцом часто туда хаживали в Ципори на заработки по строительству домов. Там большой пожар был, много сгорело. Нужны были работники. А еще, — оживленно, привстав, — там есть зрелищный дом! Право, театр! Для римлян, там проживающих, — тихо. — Меня туда водили.
— Кто водил, зачем?
— Я там… в хоре пел.
— Чего?!
— Ну хор. Подошел как-то ко мне из ихних римских начальников по зрелищному делу и позвал. Как выглядел меня — не знаю. Я и пришел. Поглядели на меня, волосики расчесали, а еще совсем тогда молод был. Одежу дали красивую и поставили петь в хоре.
— Ну да ты востер молодец как я погляжу. В хоре пел! Отец-то как отпустил?
— Они не знали. Тайком сбегал. Быстро возвращался в своей одеже. Они не знали. А еще там были такие мальчишки как я и из греков. Даже несколько раз в классе с ними сидел, там по-гречески и научился.

— Да, удивил ты меня немало, сын плотника.
— Чем же, сын священника?
— Да не обижайся ты. А слушай что говорю. Раз уж ты у нас такой способный и шустрый и язык славно подвешен, а уж из себя как хорош, не видывал краше, то и позову тебя: брате, иди ко мне в пустыню! Гляди, как тихо здесь, воздух чист и в глазах ясно! Право, будем с тобой вместе людей учить добру и любви к Богу и очищать от грехов. А тут, знаешь, есть еще люди в пустыне, такие как я отшельники, ушедшие от мира. Ессеи, не слыхал про таких?
— Что-то будто слышал… Нет, брат, милый, прости, не по мне это! — мечтательно. — Я люблю мир, который ты покинул! Люблю когда много людей толпится и быть среди них, говорить с ними, слушать их. Люблю, что греха таить, покушать и пить вино. Люблю женщин. Не подумай чего. Люблю на них смотреть, какие красивые и веселые и ласковые, поют и пляшут и одежи красивые такие на них. А чтоб мыслей иных этого вовсе нет. Так, брат.
— Да ты, я вижу, тоже скопец. Иных люди такими сделали, оскопили, а есть скопцы по рождению, вот как мы с тобой, скопцы что сделали себя такими сами для Царства Небесного, потому нам по естеству нашему чужд и противен грех первородный. Таков же был тот грек Платон и ученики его.
— Все ты толкуешь про Царство Небесное. Что разумеешь под сим? В Торе о нем не сказано.
— Жизнь Духа, брате. О чем людишки по слабости ума своего не помышляют. Там сияет вечный свет, и ангелы поют славу Господу и херувимы пламенеют любовью к Нему. Ибо Бог есть любовь. Он вездесущ и все Ему ведомо и какими люди придут на Суд Его. Истинно говорю, грядет день суда Божьего, день великий и страшный. Иным туда вход будет заказан в Царство Небесное. Сказано же: И приду к вам для суда и буду скорым обличителем чародеев и прелюбодеев, и тех, которые клянутся ложно и удерживают плату у наемника, притесняют вдову и сироту и отталкивают пришельца, и Меня не боятся, говорит Господь Саваоф (Мал 3:5).
— Подобно неводу наполненному, из которого худое выбрасывают, отделяя хорошее…
— Истинно так. Вот ваш правитель Антипа, ему точно путь туда будет заказан.
— Спрошу тебя. Пошто так злобствуешь на правителя нашего? Прилюдно, слышал, ругаешь его непотребно? Антипа мужик вроде ничего, людей не обижает, зла не делает как отец его ирод проклятый.
— Прелюбодей он и грешник, преступивший закон. И не говори мне о нем! При живом муже живет с чужой женой распутницей! При его сане какой пример он являет людям! Не устану обличать его, должно расторгнуть преступный сей брак, не перестану повторять: Не должно тебе иметь ее!
— Однакож как ты разошелся… А нельзя ли за любовь его к жене простить ему? Сам ты сказал: Бог есть любовь?
— Есть закон и нарушать его нельзя. Нарушивший закон стал на скользкую стезю и может еще зло совершить. Однако оставим это. Да вот мы пришли. Вот жилище мое. Отдохнем в тени.
Через час.
— И чтож так пойдешь?
— Пойду, прости, брат. Так уж рад был, что нашел тебя, повидался с тобой, как светом меня озарило от речей твоих. Будет о чем подумать. А Бог даст, еще свидимся.
— Обязательно свидимся. Жизнь она длинная…
Они не увидятся более и вскоре оба окончат свой земной путь.