Есть поэты, которым дано до конца воплотить себя в творчестве. Но в истории русской поэзии немало и талантливых неудачников, далеко не свершивших своего предназначения. Они умолкают на полуслове, побуждая напряжённо вслушиваться в драматическую паузу, растянувшуюся на десятилетия, а то и на сотню лет. Часто о них сразу же забывают. Чтобы вновь и вновь обращаться к ним. Ибо в недосказанности слова таится загадка. И надежда на продолжение диалога. И урок мужества — ведь прежде чем умолкнуть, такие неудачники отважно боролись с «жизненной грозой», с непониманием, а случалось, и с настоящей журнальной травлей. Павел Катенин прекрасно сказал о них в одном из самых зрелых и горьких своих стихотворений:

Катенин и сам был таким неудачником. Одним из самых талантливых в русской поэзии золотого XIX века.
Дарования его были разнообразны. Не только поэт — блестящий знаток театра, наставник В. Каратыгина и А. Колосовой; переводчик-драматург, воскресивший, по слову Пушкина, «Корнеля гений величавый»; темпераментный критик-полемист (опять же вспомним Пушкина: «…кому же, как не тебе, забрать в руки общее мнение и дать нашей словесности новое, истинное направление? Покаместь, кроме тебя, нет у нас критика»).
Но он достоин памяти не только как литератор. Павел Александрович Катенин — боевой офицер 1812 года. Он на всю жизнь сохранил грубоватое прямодушие служилого человека, здравомыслие, основанное на нелегко давшемся жизненном опыте.
Это лицевая сторона образа. Но была и изнанка жизни. Пожалуй, у немногих писателей той эпохи они контрастируют столь резко.
Герой 12-го года! Но как многие из тех, кто прошел под пулями всю Европу и с триумфом вступил в поверженный Париж, Катенин не добился успехов на военной стезе. Участник первых тайных обществ, он был изгнан со службы и сослан в глухую деревню ещё до декабрьского восстания. Потом — возвращенный из ссылки — долго тянул лямку армейской службы в далёких и опасных кавказских гарнизонах.
Что же до литературной карьеры, то она сложилась ещё несчастливее. Грозный полемист и глубокий знаток литературы, Катенин не находит литературной трибуны. С закрытием пушкинской «Литературной газеты», опубликовавшей грандиозный цикл его «Размышлений и разборов», в котором была сделана попытка дать исторический очерк основных европейских литератур, он окончательно утрачивает доступ к печатным органам. На театре Катенин, благоговевший перед французскими классиками, был забыт сразу же после шумного торжества романтической драмы. Но болезненнее всего Катенин переживал неудачи на поэтическом поприще.
«Он говорил, что позволит назвать себя дурным человеком, но будет драться с каждым, кто назовет его плохим поэтом», — вспоминал о Катенине один из его многочисленных недоброжелателей Ф. Вигель. И тут же язвительно замечал: «Если бы он лучше прислушивался, ему бы пришлось драться с целым светом». Действительно, современникам Павла Катенина его стихи казались тяжеловесными, язык нарочито затрудненным. Произведения поэта придирчиво разбирал Н. Гнедич, над ним издевался А. Бестужев-Марлинский, о нем как о забытом при жизни стихотворце вспоминал Кс. Полевой. Приговор общественного мнения гласил: он опоздал родиться.
Да, А. Пушкин, А. Грибоедов, В. Кюхельбекер признавали наличие у Катенина большого поэтического дарования. Но хвала подлинных знатоков была негромкой, тогда как хула критиков гремела с журнальных страниц.
1810–1820-е годы — эпоха, когда художественный вкус общества, общественное мнение начинают определяться законами моды. Исподволь происходит обуржуазивание литературы — в нее ещё не проникают отношения коммерции, но она уже равняется на спрос, пока ещё совершенно добровольно. Отказ подчиниться литературной конъюнктуре уже в эти годы оборачивается для художника подлинной трагедией. Потом эту трагедию пришлось пережить едва ли не всем ведущим русским литераторам — А. Пушкину, Е. Баратынскому, П. Вяземскому, Н. Языкову, Н. Гоголю. Катенин был первым.
Что делать поэту, чье творчество — откровение его души — признано несвоевременным? Вынуть душу и пустить ее в переделку, как призывал столетие спустя один стихотворец? В XIX веке такое решение было ещё неприемлемым. Катенин пытается найти выход — он спорит с критиками, надеясь прояснить свою позицию, он апеллирует к суду потомков, он ставит себя в смешное положение и, наконец, осмеянный, бросает все, затворяется в глухой костромской деревне, добровольно продлевая изгнание, первоначальной причиной которого была царская опала.
Поэт уходит в себя, отступает в границы своего духовного мира. Этот путь ведёт к молчанию, к немоте. Однако не писать Катенин не мог. В изгнании он создает своеобразнейшие произведения — «Мир поэта», «Идиллию», «Элегию», справедливо отмеченные Пушкиным. В 1835 году, когда имя Катенина было забыто даже его оппонентами, он пишет поэму «Инвалид Горев» — лучшее из всего, что им было создано.
Судьба Катенина ставит перед исследователями литературы проблему — может ли быть и если может, то при каких условиях, продуктивной позиция творческой личности, независимой по отношению к активно функционирующей и признанной обществом литературной иерархии. Путь поэта — путь утверждения суверенности человека, чье право на самовыражение не зависит, не должно зависеть от условий конъюнктуры.
Катенин дебютировал в литературе в 1810 году. Однако как самобытный поэт он предстал перед читателями четыре года спустя по возвращении из заграничного похода, завершившего Отечественную войну. Первое стихотворение, опубликованное Катениным по возвращении, оканчивалось строфой:

Эти строки и сейчас подкупают своей простотой, задушевностью интонации. Тем большее впечатление они должны были произвести на читателя десятых годов прошлого века. Они разительно отличались от того, что писали В. Жуковский, К. Батюшков, работавшие с рафинированным поэтическим языком, из которого были изгнаны прозаизмы, а также простонародные слова и обороты.
Ориентация П. Катенина на простонародную лексику и — шире — на традицию народной культуры не была случайной. Верность этим ориентирам поэт сохранил на всю жизнь. Не случайно и то, что тяга к народному языку, к народной культуре проявилась в стихах, написанных после возвращения с войны. Павел Катенин формировался как личность, как поэт в русском войске, объединившем в едином порыве все слои общества.
Русская армия, сражавшаяся с Наполеоном, представляла собой поистине эпический коллектив. Дыхание эпоса ощутимо в лучших поэтических произведениях эпохи, прежде всего в знаменитом стихотворении В. Жуковского «Певец во стане русских воинов». Жуковский для воссоздания эпической атмосферы, царившей в русском войске, вводил в стихи античные реалии, использовал стилизаторские приемы. Произведений, подобных «Певцу», Катенин никогда не писал. Война для него не могла быть объектом стилизации, не могла быть даже темой творчества, она была для Катенина чем-то гораздо большим — школой жизни или, если воспользоваться удачным выражением поэта, «опытом беды».
Завзятого театрала, полиглота, интеллектуала, щеголявшего широтой и оригинальностью суждений, «опыт беды» учил единению с народом. Этот опыт приобщал его к историческому преданию народа, его культуре. Много позднее, описывая события Отечественной войны, Л. Толстой гениально воссоздал атмосферу истового порыва, приобщающего людей к народному преданию, в сцене войсковой молитвы накануне Бородинской битвы. Можно представить, насколько сильным было влияние таких сцен, эпического духа, жившего в русском войске, на молодого поэта, чьи представления о мире, чьи художественные ориентиры начали определяться.
Война заставила Катенина с особой остротой ощутить и неповторимость личности и в то же время непрочность ее существования. А это чувство, будучи глубоко пережитым, не могло не породить стремления поэта воплотить в стихах всего себя, — не условные мечтания, страсти, конфликты, а подлинные чувства в их жизненной достоверности. Правда, мы не найдем у Катенина прямых высказываний на этот счёт — мы не знаем ни одного письма, написанного им в годы войны или хотя бы сразу по возвращении из похода. Зато в его творчестве постоянно ощутимо стремление к конкретизации человеческого чувства, характера, судьбы.
Стремление слиться с народным целым и одновременно утвердить неповторимость своей личности — не было ли здесь непримиримого противоречия? Не сталкивался ли человек, руководствующийся этими стремлениями, с проблемами, разрешить которые было выше его сил? А между тем перед поэтом, желающим утвердить неповторимость личности, открывался уже опробованный путь — вся русская литература, да что русская, вся европейская литература этой эпохи утверждала неповторимость индивида, отстаивала его право заниматься исключительно собой, рассматривать себя как центр мироздания. Начало прошлого века — эпоха торжества индивидуализма.
В русской литературе индивидуализм стал основой мироощущения властителей умов — поэтов-карамзинистов В. Жуковского, К. Батюшкова, П. Вяземского (карамзинизм как литературное явление был исследован Ю. Тыняновым; см. его книгу «Пушкин и его современники». М., 1966). В. Жуковский писал, что мир — только сцена, на которой раскрывает свои тайны душа человека. Индивидуалистическое мировоззрение карамзинистов сказалось и при обосновании реформы литературного языка, связанной с деятельностью Н. Карамзина. А. Бестужев-Марлинский в споре с А. Шишковым утверждал, что язык родится от одного человека и в одно десятилетие.
Так утверждали кумиры публики, но «опыт беды» подсказывал Катенину другое. Человек, изолировавшийся от мира, — кстати, для народного сознания слово «мир» было отнюдь не абстракцией, оно обозначало общность людей с одной судьбой, одними заботами — не может донести до окружающих свою неповторимость, свою душу. Да он просто нужных, сердечных слов не подберёт, этот изобретатель нового индивидуального языка. Не говоря уже о том, что по-настоящему волновать и интересовать читателей могут события, пережитые всем обществом, всем народом, пусть и рассказанные так, как увидел их поэт, как только он один их мог увидеть.
Вот ведь и Жуковский получил всенародную славу лишь тогда, когда написал «Певца во стане русских воинов». А разве умерший сразу после войны В. Озеров — драматург, стоявший близко к группе карамзинистов, — имел бы такую известность, если бы представления его «Дмитрия Донского» не воспринимались публикой на фоне событий, грозивших России такой же бедой, как и 430 лет назад? Те, кто присутствовал на премьере «Донского», вспоминали, что после исполнения сцены благодарственной молитвы за победу над татарами зрители встали с мест, обнимались, аплодировали.
Триумфаторы-карамзинисты, если вдуматься, обязаны славой не столько своем языку, сколько произведениям, созвучным тревогам и надеждам всего народа. А язык, которым они гордятся, который составляет особенность их поэзии, — как раз язык карамзинистов оказался неспособным выразить то, что поэты направления выразить стремились, то, что и Катенин хотел воплотить в стихах — человека неповторимого, такого беззащитного перед лицом бесчисленных опасностей, но заключающего в себе мир, не менее обширный, чем тот, который его окружает.
Действительно, раскрыть внутренний мир человека, печали и восторги его, тревоги и упования карамзинисты были не в силах. В их арсенале не нашлось средств для выражения богатейшего спектра эмоциональных состояний души. На какое-то время поэзия разучилась торжествовать, проклинать, пророчествовать.
Катенин в десятые годы ещё не мог знать, что лучшие поэты-карамзинисты, прежде всего сам Н. Карамзин, а потом и В. Жуковский, разочаруются в эстетических принципах созданной ими школы. Что они пройдут искус молчания и вернутся в литературу обновлёнными — Н. Карамзин «Историей государства Российского», В. Жуковский — не устаревающим уже полтора века переводом «Одиссеи» — произведениями, в которых нет и следа былого индивидуализма, где дышит эпос, история народа.
Не знал Катенин и о том, что в русской литературе, казалось бы, безоговорочно покорившейся изящной музе карамзинизма, зреет бунт против рафинированного языка поэзии этого направления, условности ее тематики, ее героев, ее страстей. Лишь в 1824 году будет опубликована статья В. Кюхельбекера «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие», бросившая вызов господству карамзинистов и сразу ставшая знаменитой (кстати, ее автор, видевший в Катенине едва ли не учителя, послал жившему в изгнании поэту экземпляр альманаха «Мнемозина», в котором статья была напечатана). А позднее Н. Языков будет заинтересованно справляться в письмах о Катенине, признаваясь: «Жду с нетерпением выхода в свет стихотворений Катенина; правда, у него везде слог топорной работы, зато много национального и есть кое-где сила — в этом главное!»
Когда Катенин только начинал путь в литературе, он был один. Ему противостояла литературная группа, казавшаяся неколебимо могущественной. Впрочем, это не страшило поэта. Полемики он не боялся. Куда более серьезным было другое противостояние — перед Катениным стояла проблема примирения в творчестве двух, казавшихся противоположными начал — индивидуализма и народности, того духа народного единства, который открылся людям, воевавшим вместе со всей Россией против Наполеона.
И поэт нашел силу, примиряющую эти начала. Память. Историко-культурная память. Перечитайте стихи Катенина: «Софокл», «Мир поэта», «Ахилл и Омир», «Идиллия», «Элегия» — это панегирики памяти, воскрешающей прошлое, это элегии, в которых поэт оплакивает утрату воспоминаний. Ни для кого из поэтов, творивших в одно время с Катениным, духовная активность памяти не имела такого значения: «Одною памятью ещё мы в свете живы», — писал он.
Каждый человек, ведомый памятью, по-своему проходит этот путь. Катенин вступил на него офицером действующей армии. Историческая память, предание народа — эти понятия были для него не философскими абстракциями — вдохновляемые ими, шли в бой и умирали люди, сражавшиеся рядом с поэтом.
В конце десятых годов Катенин создаёт торжественный гимн историко-культурной памяти — стихотворение «Софокл». Как и все почти произведения Катенина, это стихотворение сюжетно, однако его сюжет прозрачен — за повествованием о перипетиях судьбы героя просматриваются размышления автора о взаимоотношениях личности и народа, об истоках творческого дара.
Софокл изображён в стихотворении немощным стариком, которому, по его собственному признанию, «все чувства изменили». Только память старца столь же светла и активна, как прежде. Катенин подчеркивает упадок духовных и физических сил героя — тем убедительнее поэт продемонстрирует могущество памяти, возвращающей Софокла к жизни. В момент, когда решается судьба Софокла, — сыновья объявили его безумным, и ему предстоит убедить афинский ареопаг в своей правоспособности, — в этот момент духовная активность памяти возвращает старцу дар слова.
Катенин мастерски фиксирует последовательность, в которой личность обретает дар самовыражения. Софокл и не пытается рассказать ареопагу о своих невзгодах, он знает: язык не слушается его — «и слов в устах почти уж нет». Единственное, чего хочет певец афинской славы, это снова воспеть прошлое Афин. И вот, воскрешая историческое предание, герой одушевляется, его голос крепнет, нарастает патетика повествования. И наконец с языка срываются выношенные горькие слова, слова боли, гнева, проклятия, раскрывающие личную трагедию героя:

Стихотворение заканчивается описанием триумфа Софокла. Однако подлинная победа героя не в увенчании венком, а в обретении дара самовыражения. Впрочем, торжество героя в данном случае — торжество его создателя. В речи, вложенной им в уста Софокла, Катенину удалось передать богатейший диапазон человеческих чувств. В поэзии десятых годов, усыпленной мелодичными стихами карамзинистов, зазвучали слова гнева и торжества.
«Софокл» был декларацией поэта, осознавшего природу и истоки своего дарования. Это стихотворение можно назвать порождением и одновременно итогом процесса становления Катенина как творческой личности. Результатом процесса было обретение той свободы самовыражения, творческой свободы, которую поэт блестяще продемонстрировал в «Софокле».
Плодотворна была работа поэта и с балладой — младшим эпическим жанром. Уже в «Ольге» — так Катенин назвал переложение баллады Бюргера «Ленора» — поэт продемонстрировал стремление к драматизации повествования и к активизации реалистического элемента в балладе. Блестящее владение различными лексическими пластами позволило ему стилистически дифференцировать речь героев. Он отказался от ставшей в 1810-е годы традиционной роли поэта-рассказчика и предоставил героям самим говорить о себе. В результате Катенину удалось сделать балладную форму более емкой — в «Ольге» поэт воссоздал образный мир, в котором любили, страдали и умирали персонажи.
Нововведения Катенина были особенно удачно реализованы в балладе «Убийца», которую высоко ценил Пушкин. В «Убийце» повествовательная ёмкость стиха достигла предела, за которым — проза, повесть натуральной школы.

И так далее, с той же обстоятельностью, с мастерски написанными диалогами, с непривычным для поэзии той поры психологизмом в изображении душевных движений героя. И вот вымышленное событие в изображении поэта обрело непреложность факта. Современники были убеждены: стихотворение воспроизводит реальное событие.
«Убийца» в той же мере, что и «Софокл», завершает период становления Катенина как самобытного поэта. К началу двадцатых годов в его творчестве ясно обозначились контуры художественного мира, в рамках которого личность могла раскрыть себя намного полнее, чем в рамках господствовавшей в те годы поэтики карамзинизма. Но прежде чем поэту суждено было сказать неповторимое слово, выразившее его личность во всей полноте, ему предстояло пройти путь испытаний и искушений. Испытания изгнанием, искушения творческой свободой.
В 1822 году Катенин был выслан из Петербурга. Поэт поселился в принадлежащем ему костромском поместье Шаево. Душе общества гвардейских офицеров, страстному литературному полемисту предстояло долгие годы провести в деревенской глуши, по существу в одиночестве.
В том же году Катенин создаёт программное стихотворение «Мир поэта». Чудесный образ вводит читателя в атмосферу этого произведения — душа, уподобленная ласточке, устремляется навстречу воспоминаниям:

Поэт вновь обращается к созидательной активности памяти. Именно в «Мире поэта» появляется уже процитированная выше чеканная формулировка — «одною памятью ещё мы в свете живы». Но задачи, которые преследует автор, воскрешая прошлое, теперь иные, нежели в «Софокле». В «Софокле» переживание героического предания Афин было делом всенародным. Соответственно стихи героя произведения, порожденные творческой активностью памяти, выступали как действенная сила, утверждающая в мире добро и справедливость. Теперь поэзия, рождённая памятью, призвана стать единственным прибежищем автора-изгнанника. Мир, созданный воображением поэта, противопоставляется миру жестокой действительности.
Разумеется, не только поворот в личной судьбе повлиял на изменение творческой установки Катенина. Поэт чутко уловил и остро реагировал на изменения, происходившие в русском обществе. Народное единство, возродившееся в годы Отечественной войны, в послевоенное время распадается, расслаивается. Этот сложный нравственный, социальный, культурный процесс наглядно проявился в той среде, которая в 1812 году стала средоточием национально-патриотической идеи в русской армии. Преобразившаяся в годы войны в эпический коллектив, армия к концу десятилетия становится военным механизмом, приводимым в движение муштрой.
Перерождение армии тяжело отразилось на Катенине, поступившем на военную службу в одушевлении патриотического чувства. В 1820 году во время смотра войск произошло столкновение Катенина с великим князем Михаилом Павловичем, приведшее в конечном счёте к отставке Катенина.
В те же годы поэт, очевидно, разочаровывается в идее, оказывавшей сильное воздействие на умонастроения прогрессивного офицерства, — идее активного преображения общества. Во всяком случае, уже до высылки из столицы связи Катенина с тайными обществами, видным членом которых он был, прерываются.
На изменение мировосприятия Катенина повлиял и его неудачный поэтический дебют. Баллады Катенина, написанные в десятые годы, были встречены насмешками. Господство приверженцев Карамзина в литературе имело кастовый характер, и поэту, выступившему против направления, была уготована роль неприкасаемого.
Личные неудачи и общественные перемены создавали у Катенина ощущение изолированности. Чтобы выжить, ему необходимо было мобилизовать все силы души, все мастерство поэта. Мир, созданный его воображением, в годы изгнания подвергся своеобразной жестокой проверке — Катенину предстояло жить в этом мире, общаться с героями, созданными его фантазией, путешествовать по стране памяти.
И поэзия Катенина выдержала испытание — поэт выжил в созданном им мире. Образы стихотворений этого периода — «Старой были», «Элегии», «Идиллии», «Ахилла и Омира», «Романсов о Сиде» — цикла, переведенного Катениным с немецкого переложения Гердера, поражают красочностью, картинностью, достоверностью. В этот период стиль письма Катенина становится напряженно-патетическим, язык насыщается архаизмами. Воскрешая мифы Греции, библейские предания, испанский героический эпос, громоздя стихотворение на стихотворение, поэт возводил башню, с высоты которой солнечные нагорья Кастилии и равнины Пелопоннеса были видны отчётливей, чем бескрайние леса Костромской губернии.
Перед взором поэта расстилалась держава памяти. Когда Александр I, проезжая неподалеку от имения Катенина, изъявил желание повидаться с опальным поэтом, тот уклонился от встречи. Этот отказ похож на разрыв отношений между державами. За Александром была огромная страна, но география памяти поэта обширнее просторов империи.
Однако не только мастерство поэта, его сила как художника, но и его жизненная позиция подвергалась испытанию в годы изгнания. Двадцатые годы стали для Катенина периодом искушения творческой свободой. Да, творить и разрушать миры, воскрешать предания народов было для Катенина жизненного важным. Но позиция, основанная на противопоставлении мира мечты, пусть даже воплощённой в реалистических образах, миру внеэстетической реальности не могла быть прочной. Творец миров, отказавший в аудиенции императору, в другой раз вынужден был умолять его отсрочить платежи в казну — в Костромской губернии случился недород, и Катенину, взявшему крупный подряд, нечем было платить неустойку. Творческая свобода возносила поэта над повседневными заботами, над житейскими бедами, но рано или поздно они напоминали о себе — грубо и грозно.
Катенин нашел в себе силы преодолеть искушение творческой свободой. Властитель царства, которое, несмотря на мастерское владение поэтом реалистически точной деталью, не могло быть не чем иным, кроме как царством романтической утопии, отрекся от утопии и обратился к судьбе человека из народа, отставного солдата по прозвищу Горев. В1830 году Катенин сообщает своему другу Н. Бахтину, что работает над поэмой об отставном солдате; пять лет спустя поэма, получившая название «Инвалид Горев», была завершена.
На первый взгляд это обращение поэта, разрабатывавшего мифологическую тематику, воспевавшего героев древности, к образу простого русского солдата казалось неожиданным и даже экстравагантным. Между тем неожиданным оно было лишь для стороннего наблюдателя. Рассказывая о судьбе человека из народа с помощью простонародной лексики, Катенин, по существу, возвращался к самому себе, к истокам своего творчества, к основам своего мировоззрения. Но возвращался во всеоружии мастерства, умудренный опытом борьбы с литературными противниками, борений с самим собой. И потому поэт, с самого начала ориентировавшийся на традиции народной культуры, теперь отважился сделать последний шаг в направлении этой культуры, шаг, который до этого ни он сам, ни какой-либо другой поэт его времени сделать не решался.
В герое поэмы — старом солдате, не сломленном преследующими его неудачами, несомненно воплотились черты самого автора, в рассказе о судьбе Горева проявились размышления поэта над своей судьбой. Готовность автора уравнять себя с Горевым и была тем последним шагом, который приобщал поэта к народному единству. Отождествляя себя с героем поэмы, автор отождествлял себя со своим народом.
Главное в Гореве — чувство неразрывной связи с народным целым. Это чувство укоренено в его душе, и потому, как бы далеко от родного дома он ни оказывался, какие бы испытания ни выпадали на его долю, герой не теряет присутствия духа. В самосознании Горева, авторском отношении к герою сказываются народные представления о судьбе человека. Поэма убеждает: не бывает жизни, прожитой зря, загубленной судьбы, ибо не бывает человека, окончательно отпавшего от народного единства.
В поэме находит оправдание жизненная позиция самого Катенина. Но произведение стало и оправданием творческой позиции автора. Отождествляя себя с человеком из народа и через него со всем народом, поэт получил право говорить от его имени. Катенин создал поистине эпическое произведение — не по форме, в XIX веке возрождение эпопеи в классическом виде было невозможно, — но по духу, по организующему принципу, положенному в его основу.
В «Гореве» сохранен основной принцип эпопеи: объектом изображения стало народное единство — живое и действенное, в годы Отечественной войны выступившее как решающая сила. Каждое событие, каждый поступок в поэме оценивается с точки зрения народного сознания, вековой морали народа.
Уже в начальных строках поэмы привлекает своеобразная последовательность изложения событий — рассказ об эпохе наполеоновских войн начинается с сообщения о рекрутском наборе. История даётся в той последовательности, в какой она осваивалась народным сознанием. Непосредственно волновавшим народ событием был рекрутский набор, а уж в связи с ним узнавались и получали осмысление перипетии европейской истории:

Победы русского оружия получают нетрадиционное для первой трети XIX века объяснение — не воля героев-полководцев, запечатлённых Доу в галерее 1812 года в Зимнем дворце, предопределила эти победы, но подвиг народа, поднявшегося на защиту страны:

Катенин мастерски создаёт образы солдат, крестьян — земляков Горева. Поэт демонстрирует прекрасное знание быта, психологии крестьян. Замечает он и трагическое расслоение деревенского мира; впервые в русской литературе в «Инвалиде Гореве» изображены сельские чиновники — выходцы из крестьян, утратившие связь с родной почвой, с народными представлениями о добре и зле. О своих героях поэт рассказывает увлеченно, пристрастно, то с восторгом, то с сочувствием, а то и с сарказмом. Катенин широко использует лексические богатства народного языка. «Инвалид Горев» — это праздник простонародного слова, выразительного, меткого, сочного.
Поэме Катенина суждено было стать не только итоговым созданием автора, но и войти в ряд значительных произведений эпохи десятых — тридцатых годов XIX века. Сколько проблем поэзии этого периода получило в «Инвалиде Гореве» оригинальное разрешение: проблема выражения личного через народное и — шире — взаимосвязи личности и народа, проблема осмысления подвигов русских солдат в войнах с Наполеоном, отчасти даже проблема создания национальной эпопеи, стоявшая ещё перед М. В. Ломоносовым.
В то же время поэма Катенина как бы предсказывает образы и темы последующих эпох. Язык и образы «Горева» подготавливают поэзию Н. Некрасова, мысли о значении подвига народа в Отечественной войне близки мыслям Л. Толстого, высказанным в «Войне и мире».
Автор, признанный «несвоевременным», оказался современником художников иных эпох. Катенин доказал, что позиция поэта, оттесненного на литературную периферию и в силу своего положения не связанного нормами господствующей эстетики, может быть творчески плодотворной. Успех Катенина был результатом обращения к неисчерпаемому богатству народной культуры, наделяющей человека творческой свободой. Судьба Катенина интересна и дорога для нас как пример последовательного и мужественного пути художника, который конъюнктурному успеху предпочел служение идеалам красоты и правды, открывшимся ему в годы испытаний, выпавших на долю народа.
Но не только в поэтическом творчестве воплотились художественные и нравственные принципы Катенина. Он утверждал их в своих статьях. Одним из первых он сформулировал и последовательно отстаивал идею национальной поэзии. «…Похвально, — писал он, — предпочтение поэзии своей, отечественной, народной… Хорошее сочинение в этом роде может достигнуть большего совершенства, нежели всякое другое, свое ближе чужого: поэт с ним познакомится короче, выразит вернее и сильнее».
Своеобразна и показательна позиция Катенина в двух важнейших дискуссиях первой половины двадцатых годов — о литературном языке, где он отстаивал взгляды, во многом близкие концепции А. С. Шишкова, и о русских октавах. В обоих случаях поэт пытается вывести спор за рамки, казалось бы, сугубо специальных проблем. Он подчеркивает, что ведёт речь о языке и размере будущей национальной эпопеи. И хотя творческое осуществление идеи национальной эпопеи происходило в иных формах, нежели те, на которые указывал Катенин (он сам спустя десятилетие опроверг в «Гореве» свои теоретические выкладки), подобное укрупнение предмета «цеховых» споров было, без сомнения, плодотворно.
Существенные смысловые акценты внёс Катенин и в развернувшиеся в двадцатые годы споры о романтизме. Он предпринял попытку перевести дискуссию с литературной площадки, где представители романтизма и классицизма соревновались в доказательстве преимущества своих школ, на историко-культурную почву. Оговорюсь, что Катенин был в данном вопросе далеко не последовательным, что ему в конечном счёте не удалось удержаться от мелочного сопоставления «правил» обеих школ. Но его бесспорная заслуга в том, что он первым из участников этих споров связал их с вопросом о национальной самобытности русской истории и литературы.
Излагая концепцию ведущего теоретика романтизма А. Шлегеля, Катенин замечал, что тот «требует везде» «нравов, обычаев, поверий, преданий и всего быта средних веков Западной Европы». Но — продолжал Катенин — «почему наши так прилепились к романтизму?» И далее — важнейшая для него мысль о несходстве русской и западноевропейской истории, о принципиальных различиях в быте, народном духе, культуре: «Россия искони не имела ничего общего с Европой западной; первые свои познания художества и науки получила она от Цареграда, всем рыцарям ненавистного, ими коварно завоеванного на время, жестоко и безумно разграбленного. В наших церквях со слезами и в черных ризах умоляли на милость гнев Божий, когда крестовики в своих пели торжественные молебны».
Завершая историко-культурный экскурс, Катенин выражал сомнения в органичности западноевропейского романтизма на русской почве: «…Старина наша отнюдь не романтическая; прибегать же, как многие делают с отчаяния, к Лифляндии, Литве, Польше, Украйне, Грузии, мужеством предков или современников приобретенным, значит уже в самом деле слишком дёшево менять святую Русь».
Было ли катенинское понимание романтизма верным и адекватным — другой вопрос. Но поэту не откажешь в последовательности: он отвергает романтизм с позиции защитника национального своеобразия русской литературы как направление, не имеющее культурно-бытовых корней в русской истории, игнорирующее ее самобытность.
Полемике с романтизмом посвящено много страниц «Размышлений и разборов» — основного теоретического труда Катенина. Впрочем, автор «Разборов» боролся не столько с самим романтизмом, сколько с модой на него, с подражанием заемным образцам. С тем, что он сам именовал romantiquе. «Десять лет тому назад привязались бы к малейшему отступлению от французских правил (то есть от правил французского классицизма. — А. К.), а ныне соблюдение их ставится в порок!» — негодовал Катенин. И тут же оговаривал свою особую позицию: «Оставя уже долгий спор о том, которые формы лучше (классические или романтические. — А. К.), разве во всех равно не может быть вещей прекрасных, посредственных и плохих?»
Катенин считал своим долгом напоминать читателям, опьянённым торжеством очередной литературной моды: «Для знатока прекрасное во всех видах и всегда прекрасно, судить о произведениях высоких искусств по прихотям моды — явный признак слабоумия». Он предупреждал: ориентация на требования конъюнктуры ведёт к самоотрицанию, самоуничтожению литературы, по самой природе своей призванной воплощать вечные духовные ценности. Замечательная формулировка в письмах периода работы над «Размышлениями и разборами»: «…их (романтиков. — А. К.) эпоха также вся вымрет, и сделается в истории нашей словесности новая дыра».
Шатким принципам литературной моды Катенин стремился противопоставить прочное основание исторического подхода. В «Размышлениях и разборах» содержатся богатейшие, неизвестные широкому читателю того времени сведения об истории основных европейских литератур. Катенин требовал изучать историю словесности с той же мерой научности, с какой физики занимаются «наблюдением и испытанием природы». Таким образом он надеялся выявить и сформулировать «неизменные правила» искусства. «Размышления и разборы» можно было бы назвать одной из первых попыток создания исторической поэтики. Однако этот долго вызревавший труд заключал слишком много пластов. История перемежалась в нем современностью и беспристрастная научность — яростной полемикой с оппонентами.
«Размышления и разборы» увидели свет в 1830 году в «Литературной газете» Пушкина. К тому времени Катенин уже изведал горечь глухого забвения. Все надежды как литератор он возлагал на свой трактат. Его письма к давнему другу Н. Бахтину, служившему связующим звеном со столичными изданиями, полны тревог за судьбу работы. Катенин пытается предугадать реакцию читателей, обдумывает контраргументы в полемике, которая — как он надеялся — разгорится сразу же после публикации. Надеждам этим не суждено было сбыться. Уже в те далёкие времена литераторы, ориентирующиеся на законы конъюнктуры, прекрасно владели тактикой замалчивания. Едва ли не самый зрелый эстетический трактат новой трети XIX века был встречен заговором молчания.
Замкнутый в себе, неукротимый дух искал выхода. И он обрёл его в письмах. Даже в первой трети XIX века, отмеченной высочайшей эпистолярной культурой (свидетельствующей, кстати, о свободе и развитости личности), письма Катенина выделяются своеобразием, яркостью.
Центральное место занимает его переписка с Н. И. Бахтиным. В начале нашего века она была издана отдельной книгой. Быть может, это лучшее из творений Катенина. Свобода, которой он как художник достиг лишь в конце творческого пути — прежде всего в «Инвалиде Гореве» и «Сафо», — одухотворяет едва ли не каждое из его посланий. Свобода словаря (как смело, легко вводятся в речевую ткань просторечья), свобода интонации, свобода речевого жеста.
Наиболее драматичный момент переписки — 1829 год, когда Бахтин задержал публикацию «Размышлений и разборов» (первоначально они должны были быть напечатанными в «Северных цветах»). Письма Катенина, написанные в это время, образуют единый текст, недельные паузы как бы проглатываются, и на наших глазах рождается страстный, полный горечи монолог.
Вот его первые слова. Катенин, уязвленный медлительностью друга, в которой он не без основания усматривает безразличие к наиболее дорогому для него труду, начинает послание характерной фразой: «Нет, любезнейший Николай Иванович, в этом я с Вами никак не могу согласиться…» Дальше ещё резче: «Сделайте милость, почтеннейший, не робейте за меня…» Но вот спустя некоторое время в тоне катенинских писем слышатся примирительные нотки: «…не мудрено, что Вы, прочитав, сказали про себя: «какой странный человек! какой несчастный нрав! все принимает близко к сердцу, горячится, кричит, как на пожар, и все из ничего, из пустяка, из безделицы…» А ещё несколькими строками ниже горькая жалоба: «…отчаяние берет, когда видишь, что и лучший приятель ни малейшего участия не берет». И, наконец, звучит беззащитно-трогательное признание: «Простите мои укоры, почтеннейший Николай Иванович, войдите на миг (дольше будет слишком больно) в мою кожу; я хвор, все дела мои идут непутем, вся жизнь никуда не годится; пощадите меня, хоть из человеколюбия; всякая неизвестность меня тревожит, долгое молчание знакомых сокрушает, занозы самолюбия колют до крови: какая враждебная судьба все ставит вопреки?»
И всё-таки, даже поверженный в борениях с «враждебной судьбой», оставшийся без защиты, поэт не утрачивает свободы. Она торжествует в безоглядной искренности его признаний, она поднимает «расплавленный страданьем» голос до высот классической трагедии.
Независимый, отважный, талантливый человек — таким открывается Катенин его поздним читателям. «Читатель мой! хотя б всего один нашелся ты в России просвещенной», — взывал поэт почти без надежды на отзыв. И мы, вслушиваясь в этот скорбный голос, звучащий уже полторы сотни лет, призваны не просто прочесть Катенина, но усвоить уроки мужества и стойкости человека, с честью вышедшего из «опыта беды».