* * *

Жизнь прирастает образом и смыслом,
и всем тобой…
Смотри — сейчас и здесь
на этой ветке капелька повисла,
в себя вобрав всю пасмурную взвесь.

И взглядом лишь и держится дорога
среди деревьев спящих ноября…
А мальчик… вот — вдруг замер у порога,
среди синиц увидев снегиря.


* * *

В бездонных пазухах небесных
и птичьих паузах в леске
бормочет некто бестелесный
на неизвестном языке.

И звуки словно ниоткуда.
Какой мне смысл из них извлечь?
Но возвращают близость чуда
его присутствие и речь.


Сигнальщик

Кому сигналит пугало, кому?
Истлевшими всё машет рукавами,
истрёпано дождями и снегами,
пустынную пронзающее тьму
безумным взглядом, брошенным вперёд…
Мяч-голова уже гудит от ветра.
И в этом есть отчаянная вера.
И холм плывёт…


* * *

Когда я заболел среди зимы —
сходил с ума под музыку метелей,
на белый свет смотрел со стороны,
и мне казалось, что на самом деле

вся жизнь моя — кривая тень другой:
высокой, неоглядной, незнакомой…
И шёл по шатким улицам домой,
плутал, искал — найти не мог я дома.

И призраки деревьев и дворов
дрожа, вставали, и крылом вороньим
сметало их…
И даже отчий кров
был для меня в то время посторонним.

И зыбилось пространство как вода,
кружился снег неделю за неделей…
И слышу я и летом иногда
ту музыку безумную метелей.


* * *

Длинные тёмные сказки зимы
с неодолимой горчинкой…
В поле репейник,
зовущие сны,
в свежем полене личинка.

Скоро в оконном стекле пузырёк
втянет весь снег над землёю,
ветер и ветку, и птичий комок —
всё, что и будет тобою.


* * *

Откликается то, что в тебе самом…
А всё кажется — там, за углом,
в глубине тихоходного снега
и стоящего в нём человека.

Сам себе ты и отклик, и зов
из каких-то немыслимых слов,
что звучат в тебе тише и глубже…
А всё верится: где-то снаружи.


* * *

Музыка в музыке — только большой,
только без сна и без края,
ты и горишь, и трепещешь струной,
с небом ночным совпадая,

словно волна, накатившись, — с пловцом,
словно лицо, приближаясь, — с лицом
в тающем свете венчальном,
где-то совпав изначально.


* * *

Как много прошлого…
Меня уже почти
на вдох один в летящем этом лете.
И все земные горькие пути,
все пустоши полынные на свете

сошлись в просёлок пасмурный — и вот
босые ноги к пыли привыкают,
и бабочка белеет — словно вход
в счастливый снег,
и всё не улетает.


* * *

Воронью стаю в белом небе
как будто кто по кругу гонит.
Огонь свечи в печальном хлебе
так нежно тянется к ладони.

Потом глядишь на снег утешный —
ведь есть в том горькая отрада,
когда становится ушедший
бесшумным сердцем снегопада.


* * *

Человека выносят ногами вперёд…
Перед ним лишь земля и пустой небосвод.
А за ним — нараспашку щербатая дверь.
Занавеска, обретшая ветер, теперь
может мягко взлететь и бесшумно вздохнуть.
Могут вещи, утратив привычную суть,
только формы и тени оставив свои
на руинах раденья, вниманья, любви,
стать словами
и слиться в чудесную речь
о зиме и огне, прогревающем печь,
о тепле молока и пасхальных дарах,
о бескрайних ночах, пробуждающих страх,
и о сорной траве, опрокинутой в снег, —
обо всём, чем и светел,
и жив человек.