ГЛАС ПРОЩАНИЯ
Мемориум: 15 декабря 2020 года. 9 дней со дня кончины Александра Казинцева
Печататься в центральной прессе я начал поздно. А что поделать, если всю жизнь были стройки, комсомольские да ещё ударные. Следовательно, ни свободного времени бегать по редакциям, ни соответствующих литературных связей не было. Во второй половине 90-х годов прошлого века (!), имея четыре изданных сборника стихов, я оставался, по существу, мало кому известным и практически "никуда не вхожим", а главное – не знающим "куда входить" поэтом. Но после вступления в Союз писателей России и знакомства с замечательным поэтом Владимиром Фирсовым ситуация резко изменилась.
Однажды он привёл меня в журнал ‒ "Наш современник", при одном упоминании о котором я в ту пору то краснел, то бледнел от непозволительной робости. Нахохленный главный редактор издания ‒ Станислав Юрьевич Куняев, довольно едко спросил моего старшего товарища: "Что, Володя, очередного своего ученика пристраивать привёл?", на что темпераментный Фирсов аж привскочил: "Это мой друг, и учить мне его нечему…"
После этого две литературных "глыбы" остались что-то обсудить, разбросав по столу листы моей рукописи, а я выскочил в небольшую приёмную, где столкнулся с бородатым, румянолицым и внимательноглазым ровесником, который негромко спросил: "Стихи принесли? Ну, удачи вам!" и широко и дружелюбно улыбнулся. Нет, подумал я. Это, наверное, не Кузнецов. Тот, говорят, очень суровый товарищ…
И вправду, впоследствии оказалось, что это был Александр Казинцев, с которым мы стали верно и неуклонно сближаться, как и со всей редакцией журнала, особенно в тот момент, когда удивительная судьба вынесла меня наверх, в референты к одному из лучших министров культуры России А. С. Соколову, удивительно тонкому ценителю поэзии, с которым мы решили возродить совсем было усопший, но знаковый для страны альманах "День поэзии".
Но до этого прошло много разных литературных событий, из которых особенно ярко запомнилась поездка в Пушкинские Вязёмы, произошедшая практически сразу после моего первого посещения "Нашего современника". Боже, какие поэты посетили в тот солнечный осенний день заповедную усадьбу: Владимир Фирсов, Станислав Куняев, Юрий Кузнецов, пекинский титан – товарищ Гао Ман!.. Были интереснейшие речи о русской поэзии, было чтение стихов по кругу, на котором я впервые публично прочитал свой "Плач по российским поэтам" – стихотворение, ставшее впоследствии хрестоматийным, как некий алгоритм судеб отечественных поэтов. Мэтры негромко поаплодировали, лишь Казинцев стоял, засунув руки в карманы видавшего виды пыльника как-то пытливо глядя на меня, чуть склонив голову набок и как бы вопрошая: "Ну, и откуда ты такой взялся?"
Что я знал про Казинцева: философ, мыслитель, добрейшей души человек с большим русским сердцем. А далее, согласно всё знающей Википедии: "…С 1981 года после знакомства с Вадимом Кожиновым стал сотрудником журнала "Наш современник… Автор шести книг и около 200 публикаций в журналах… Секретарь правления Союза писателей России.
Лауреат литературных премий…" и прочая и прочая. Подаренную лично им книгу "Возвращение масс" (М., 2010) я одолел, хотя и не сразу, гордясь, что у меня есть такие высокоинтеллектуальные знакомые.
Но главное я узнал в 2013 году, когда Саша, не имеющий ни одной поэтической книги, признался мне в своей любви к стихам, а также, что он дважды печатался в "старых" альманахах "День поэзии" и поэтому предложил свою помощь по редактированию сборника, после чего сразу же коллегиально был включён в состав редколлегии. А в 2014 году в "Дне поэзии" вышла его подборка со знаменитым "Сказанием о Коловрате", стихотворением необычайно близким мне по духу и по содержанию. Так мы и стали поэтическими "побратимами", стараясь "держать" наш уже 60-летний альманах на уровне, хотя бы не уступающем прежним, доперестроечным временам. Совместные поездки в Ханты-Мансийск, Воронеж, Петрозаводск, Санкт-Петербург с заветным "Днём". Сколько пожатых рук, сколько добрых глаз людей, уже начинающих забывать о настоящей поэзии!
Но главное что наша литература, и её сердце – ПОЭЗИЯ не забудут тебя, Александр Иванович!.. К сожалению, ты успел познакомиться не более чем с 20-ю подборками в нашем, общем новом "Дне поэзии", готовящемся к выпуску в 2021 году. Но мы обязательно, как всегда, вынесем твоё имя на титульный лист издания, указав его в составе редколлегии.
Этим летом мы вместе были в тютчевском Овстуге, на горькой могиле нашего общего друга – бывшего главного редактора журнала "Юности" Валерия Дударева. Кто бы мог подумать, что эта встреча станет последней!..
Прощайте, Александр Иванович!
Печататься в центральной прессе я начал поздно. А что поделать, если всю жизнь были стройки, комсомольские да ещё ударные. Следовательно, ни свободного времени бегать по редакциям, ни соответствующих литературных связей не было. Во второй половине 90-х годов прошлого века (!), имея четыре изданных сборника стихов, я оставался, по существу, мало кому известным и практически "никуда не вхожим", а главное – не знающим "куда входить" поэтом. Но после вступления в Союз писателей России и знакомства с замечательным поэтом Владимиром Фирсовым ситуация резко изменилась.
Однажды он привёл меня в журнал ‒ "Наш современник", при одном упоминании о котором я в ту пору то краснел, то бледнел от непозволительной робости. Нахохленный главный редактор издания ‒ Станислав Юрьевич Куняев, довольно едко спросил моего старшего товарища: "Что, Володя, очередного своего ученика пристраивать привёл?", на что темпераментный Фирсов аж привскочил: "Это мой друг, и учить мне его нечему…"
После этого две литературных "глыбы" остались что-то обсудить, разбросав по столу листы моей рукописи, а я выскочил в небольшую приёмную, где столкнулся с бородатым, румянолицым и внимательноглазым ровесником, который негромко спросил: "Стихи принесли? Ну, удачи вам!" и широко и дружелюбно улыбнулся. Нет, подумал я. Это, наверное, не Кузнецов. Тот, говорят, очень суровый товарищ…
И вправду, впоследствии оказалось, что это был Александр Казинцев, с которым мы стали верно и неуклонно сближаться, как и со всей редакцией журнала, особенно в тот момент, когда удивительная судьба вынесла меня наверх, в референты к одному из лучших министров культуры России А. С. Соколову, удивительно тонкому ценителю поэзии, с которым мы решили возродить совсем было усопший, но знаковый для страны альманах "День поэзии".
Но до этого прошло много разных литературных событий, из которых особенно ярко запомнилась поездка в Пушкинские Вязёмы, произошедшая практически сразу после моего первого посещения "Нашего современника". Боже, какие поэты посетили в тот солнечный осенний день заповедную усадьбу: Владимир Фирсов, Станислав Куняев, Юрий Кузнецов, пекинский титан – товарищ Гао Ман!.. Были интереснейшие речи о русской поэзии, было чтение стихов по кругу, на котором я впервые публично прочитал свой "Плач по российским поэтам" – стихотворение, ставшее впоследствии хрестоматийным, как некий алгоритм судеб отечественных поэтов. Мэтры негромко поаплодировали, лишь Казинцев стоял, засунув руки в карманы видавшего виды пыльника как-то пытливо глядя на меня, чуть склонив голову набок и как бы вопрошая: "Ну, и откуда ты такой взялся?"
Что я знал про Казинцева: философ, мыслитель, добрейшей души человек с большим русским сердцем. А далее, согласно всё знающей Википедии: "…С 1981 года после знакомства с Вадимом Кожиновым стал сотрудником журнала "Наш современник… Автор шести книг и около 200 публикаций в журналах… Секретарь правления Союза писателей России.
Лауреат литературных премий…" и прочая и прочая. Подаренную лично им книгу "Возвращение масс" (М., 2010) я одолел, хотя и не сразу, гордясь, что у меня есть такие высокоинтеллектуальные знакомые.
Но главное я узнал в 2013 году, когда Саша, не имеющий ни одной поэтической книги, признался мне в своей любви к стихам, а также, что он дважды печатался в "старых" альманахах "День поэзии" и поэтому предложил свою помощь по редактированию сборника, после чего сразу же коллегиально был включён в состав редколлегии. А в 2014 году в "Дне поэзии" вышла его подборка со знаменитым "Сказанием о Коловрате", стихотворением необычайно близким мне по духу и по содержанию. Так мы и стали поэтическими "побратимами", стараясь "держать" наш уже 60-летний альманах на уровне, хотя бы не уступающем прежним, доперестроечным временам. Совместные поездки в Ханты-Мансийск, Воронеж, Петрозаводск, Санкт-Петербург с заветным "Днём". Сколько пожатых рук, сколько добрых глаз людей, уже начинающих забывать о настоящей поэзии!
Но главное что наша литература, и её сердце – ПОЭЗИЯ не забудут тебя, Александр Иванович!.. К сожалению, ты успел познакомиться не более чем с 20-ю подборками в нашем, общем новом "Дне поэзии", готовящемся к выпуску в 2021 году. Но мы обязательно, как всегда, вынесем твоё имя на титульный лист издания, указав его в составе редколлегии.
Этим летом мы вместе были в тютчевском Овстуге, на горькой могиле нашего общего друга – бывшего главного редактора журнала "Юности" Валерия Дударева. Кто бы мог подумать, что эта встреча станет последней!..
Прощайте, Александр Иванович!
Андрей ШАЦКОВ
Александр КАЗИНЦЕВ
* * *
Удивительно пахнет дождём –
воздух соткан из влаги и воли,
жадно дышишь и веришь с трудом,
что сугробы мы перебороли.
А зима бесконечной была,
опостылело это убранство –
как посмертная маска бела
затвердевшая корка пространства.
Девять месяцев – гипсовый гнёт,
воздух в струнку, деревья ни шагу,
и казалось, что кончится год
и земля под снегами умрёт,
не всосав животворную влагу.
А теперь – до ростка, до комка
глинозёма – всё дышит весною,
и течёт как ночная река
в отраженьях асфальт подо мною.
И безумный, казённый, любимый
город, вырванный из-подо льда,
и машины, летящие мимо,
одуревши, не зная куда,
в гром, в жару, где сирени в пыли, –
всё омыто прозрачной водою,
всё омыто водой молодою,
властным запахом мокрой земли.
воздух соткан из влаги и воли,
жадно дышишь и веришь с трудом,
что сугробы мы перебороли.
А зима бесконечной была,
опостылело это убранство –
как посмертная маска бела
затвердевшая корка пространства.
Девять месяцев – гипсовый гнёт,
воздух в струнку, деревья ни шагу,
и казалось, что кончится год
и земля под снегами умрёт,
не всосав животворную влагу.
А теперь – до ростка, до комка
глинозёма – всё дышит весною,
и течёт как ночная река
в отраженьях асфальт подо мною.
И безумный, казённый, любимый
город, вырванный из-подо льда,
и машины, летящие мимо,
одуревши, не зная куда,
в гром, в жару, где сирени в пыли, –
всё омыто прозрачной водою,
всё омыто водой молодою,
властным запахом мокрой земли.
* * *
Земля моя, моя родная,
в снегу, бетоне и стекле –
а всё-таки такая земляная,
как и положено родной земле.
Всё, что в тебя вминали сапогами,
что грейдера отвалами скребли,
открылось в нас, нет – больше – стало нами,
живою памятью земли.
Что ждало нас – бредовая наука,
ночной кошмар, облипший наяву,
полупустых аудиторий скука,
профессора со стажем ГПУ.
По вечерам неряшливость прилавка,
свет неживой струится со стены,
в мясном отделе часовая давка –
глаза опущены и скулы сведены.
А слева за окрашенной решёткой
в нетопленом отсеке угловом
теснятся мужики за водкой
и прячут шкалики за рукавом.
Где родина, где купола златые,
концерты, выставки, разъездов кутерьма? –
Продмага три ступеньки ледяные,
над входом лампочка, на улице зима.
Так как же эта чёрная громада –
оранжевые окна в вышине –
удерживается от распада,
глядит хоккей из Ленинграда,
когда гореть пристало ей в огне?
. . . . . . . . . . . . . . . .
Но если кровь течёт не как руда –
твердея, каменея, пламенея –
перегнаны сквозь сердце вместе с нею,
встают в былом величье города.
Тогда над деревцами, колеями,
бетонными коробками жилья
восходят храмы, блещут куполами,
безгласыми гудят колоколами,
и это память, это кровь моя!
в снегу, бетоне и стекле –
а всё-таки такая земляная,
как и положено родной земле.
Всё, что в тебя вминали сапогами,
что грейдера отвалами скребли,
открылось в нас, нет – больше – стало нами,
живою памятью земли.
Что ждало нас – бредовая наука,
ночной кошмар, облипший наяву,
полупустых аудиторий скука,
профессора со стажем ГПУ.
По вечерам неряшливость прилавка,
свет неживой струится со стены,
в мясном отделе часовая давка –
глаза опущены и скулы сведены.
А слева за окрашенной решёткой
в нетопленом отсеке угловом
теснятся мужики за водкой
и прячут шкалики за рукавом.
Где родина, где купола златые,
концерты, выставки, разъездов кутерьма? –
Продмага три ступеньки ледяные,
над входом лампочка, на улице зима.
Так как же эта чёрная громада –
оранжевые окна в вышине –
удерживается от распада,
глядит хоккей из Ленинграда,
когда гореть пристало ей в огне?
. . . . . . . . . . . . . . . .
Но если кровь течёт не как руда –
твердея, каменея, пламенея –
перегнаны сквозь сердце вместе с нею,
встают в былом величье города.
Тогда над деревцами, колеями,
бетонными коробками жилья
восходят храмы, блещут куполами,
безгласыми гудят колоколами,
и это память, это кровь моя!
* * *
И вечером сломалась, как алмаз,
сухой зимы ночная перспектива,
и небо в ветках снизилось на нас
и накатило линией прилива.
А синева мерцает головнёй
едва заметным красноватым жаром
так рядом – над домами, над землёй
и над грачиным от толпы бульваром.
Оттаявшая близкая звезда
глядит на землю в явном изумленье,
как будто ей мешало в холода
иголкой заострившееся зренье.
Я проживу и вымыслом своим,
и гордым ремеслом первосозданья –
ведь миру быть положено одним,
а я свожу миры для узнаванья.
сухой зимы ночная перспектива,
и небо в ветках снизилось на нас
и накатило линией прилива.
А синева мерцает головнёй
едва заметным красноватым жаром
так рядом – над домами, над землёй
и над грачиным от толпы бульваром.
Оттаявшая близкая звезда
глядит на землю в явном изумленье,
как будто ей мешало в холода
иголкой заострившееся зренье.
Я проживу и вымыслом своим,
и гордым ремеслом первосозданья –
ведь миру быть положено одним,
а я свожу миры для узнаванья.
ВОТ И ВСЁ
... И шмель ещё летит к цветам,
головки их ещё пестреют.
Но дух по городским дворам
варенья яблочного реет.
Но дворники метут листву,
и я гляжу в окно сквозь дымку,
где мы с тобой, как наяву,
уходим тесно и в обнимку.
Куда? – Я точно не скажу,
да я и сам того не знаю.
Ведь осень – имя миражу,
за всем стоит печаль сквозная.
головки их ещё пестреют.
Но дух по городским дворам
варенья яблочного реет.
Но дворники метут листву,
и я гляжу в окно сквозь дымку,
где мы с тобой, как наяву,
уходим тесно и в обнимку.
Куда? – Я точно не скажу,
да я и сам того не знаю.
Ведь осень – имя миражу,
за всем стоит печаль сквозная.
МОЕЙ ЖЕНЕ
Жена моя, ты далеко сейчас,
а я с тобой хочу поговорить.
Над пасмурной Москвою первомайской
я буду думать о тебе, пока
не распахнётся коридор воздушный
и тонкий слой дождливого пространства
не выгнется между тобой и мной,
как если бы тебя в толпе догнал я.
Но лучше я тобою полюбуюсь,
поставлю толщу воздуха в пять метров
и посмотрю, как гордо ты идёшь
через Никитскую по разноцветным плитам,
и лёгкая походка не пугает
нахохленных зобатых голубей.
Сейчас свернёшь и ступишь на ступеньку,
на миг исчезнешь в толчее у входа,
я за тобой войду в торговый зал
и посмотрю, как волосы склоняешь
и ужин наш сегодняшний в корзинку
блестящую и лёгкую кладёшь.
И так мне нравится весь этот свет убогий,
корзинка и цветные упаковки,
еда на утро и еда на ужин
и посредине ты в плаще стоишь.
...Что нам чёрнофигурная обводка
и узкое жерло – воронка страха!
Она всосала три тысячелетья,
не поперхнётся – столько же всосёт.
Пускай она стоит себе в музее
и жрёт белёсый подогретый воздух,
меж ней и нами воздуха довольно!
Но помнишь, я сказать тебе хотел,
что кто-то воздух и у нас крадёт.
а я с тобой хочу поговорить.
Над пасмурной Москвою первомайской
я буду думать о тебе, пока
не распахнётся коридор воздушный
и тонкий слой дождливого пространства
не выгнется между тобой и мной,
как если бы тебя в толпе догнал я.
Но лучше я тобою полюбуюсь,
поставлю толщу воздуха в пять метров
и посмотрю, как гордо ты идёшь
через Никитскую по разноцветным плитам,
и лёгкая походка не пугает
нахохленных зобатых голубей.
Сейчас свернёшь и ступишь на ступеньку,
на миг исчезнешь в толчее у входа,
я за тобой войду в торговый зал
и посмотрю, как волосы склоняешь
и ужин наш сегодняшний в корзинку
блестящую и лёгкую кладёшь.
И так мне нравится весь этот свет убогий,
корзинка и цветные упаковки,
еда на утро и еда на ужин
и посредине ты в плаще стоишь.
...Что нам чёрнофигурная обводка
и узкое жерло – воронка страха!
Она всосала три тысячелетья,
не поперхнётся – столько же всосёт.
Пускай она стоит себе в музее
и жрёт белёсый подогретый воздух,
меж ней и нами воздуха довольно!
Но помнишь, я сказать тебе хотел,
что кто-то воздух и у нас крадёт.