ПРИСКАЗКА

Из Емелина кафтана,
Василисина ларца
(где приляжем — там нирвана,
где проедем — улица) —
время сказочки таскает,
что каштаны из огня.
Про тебя одна такая,
а другая — про меня.


ПЕРЕВОД С ОСЕННЕГО

Будь этот морок и во мне
Глубок осенний,
Там, где желтел пейзаж Моне, —
Лубок офеней.
Чужая речь — в себе ли вещь? —
Внутри повисла,
И слово бьется, словно лещ,
На леске смысла.
Но даже если дуба дашь —
Привет, источник!
Уходишь в листьев шушутаж,
Корней подстрочник.


САРА

где над красной горкой
небосвод согбенен,
ходят за махоркой
ленин и неленин
ленин и неленин —
их союз бинарен,
третий нелинеен,
третий — он бухарин.
не заварят свары,
не замутят смуты,
в ожиданье сары
вертят самокруты.
сара — это кара,
сара — это эра
черного корсара,
правого эсера.
«искра гасит пламя,
тесновата тара...
да пребудет с нами
сара-чегевара.
Я ль тебе не пара?
Ты ли нам химера?
Здравствуй, наша сара,
шмара-компаньера!»
где за красной горкой
горизонт безвиден,
чинит микросхемы
техник Сара Иден.


САНИТАР

Ариадна тает, речи теряя нить:
«Абонент недоступен. Пытался перезвонить».
Колет кубик — по протоколу,
а он
скользит по глиссаде в кому,
туда, где вязкая глубина.
— «Ариадна..!»
Он не знает, при чем здесь минос, при чем здесь крит.
Знает я — но я с двоими не говорит.
Я сливается с ним, остается она одна —
Ариадна.
Ариадна мерцает — дорожка света и щель в стене,
Пациент — реконструктор, сломавший свое пенсне.
Белизна больничная взгляды пьет до глазного дна,
«...адна...»
Раньше были луанда, герат, мосул.
Я пытался бодриться. На этих двоих — уснул.
И за сон на посту мне назначен чужой рубеж
И бомбить за него воронеж и марракеш.


НИБЕЛЬМЕСНОЕ

Пока горит звезда Менкалинан,
Гони же, машинист, aka возничий,
Электровоз меняй на шарабан,
Базар-вокзал — на путь молочно-птичий.
Молчим на тарабарском языке
И пьем улун, устав от разговоров.
Плывет пейзаж — вот дерево в реке,
а небосвод так хрупок, что фарфоров.
Ты в тех местах неграмотный балбес,
По-ихнему ни хао, ни бельмеса,
Где желтый карлик щурится с небес —
Что колобок китайского замеса.


ПУСТЕЛЬГА

Птица сокол-пустельга,
Глянь на волглые луга,
Где чадит густым туманом
Волга, моя берега.
Сторонясь прохожих мест,
Обозри пейзаж окрест:
В белом мареве кисельном
Тонет звук и вязнет жест.
Посиди на том юру,
Где, красна лишь на миру,
Смерть с живыми затевает,
Как наперсточник, игру.
Не смотри в ее лицо:
У нее твое лицо
И вокруг зрачка-колодца
Желтой радужки кольцо.


ПОПРАВКА НА ЯММИ

Говорят, попытаешься сон досмотреть — приснится Ямми
И наполнит мир журавлями, лебедями и соловьями,
Самураями-мастдаями-муравьями.
Все это она, многоликая наша Ямми.
Себя не вспомнишь, а врач говорит фальцетом:
«Ваша жена беременна».
Никуда не спеши — это же снова Ямми, и это временно.
Пойди пока, лучше выпей с друзьями.
Но Ямми не променять на промилле,
Сколько бы мы ни пили.
У Ямми тело туманно, размыто,
Мысли — что ложноподии,
Жизнь — навязчивая мелодия,
Свет нескорбный, процеженный
Сквозь закрытые веки и треснувшее корыто,
И когда бы ты ни был женат,
Любая жена всегда беременела двойней,
Одним ребенком неизменно оказывалась Ямми,
Но так спокойней,
И на душе бело, как в «Легенде о Нараяме».
Ямми, помнишь двор детства,
Где всегда тепло?
Погуляем, там гулко,
И играет эхо в хали-хало.
Мы хотели бы быть людьми,
Но иногда
Приходится быть людями,
Только чтобы не расстраивать Ямми.