Со мною что-то стряслось, и я вдруг заговорил прозой. Наверное, это оттого, что слишком много времени я носил в себе груз непридуманных живых рассказов моих собратьев по перу из литобъединения “Металлург” об их личных встречах с поэтом Николаем Рубцовым. Преломлённые через мою душу, эти рассказы жглись друг о друга и вырывались из груди наружу, прямо-таки просились к перу и бумаге. Но я то и дело сдерживал себя и задавался вопросами: “А что же это получится у меня — Рубцов глазами моих друзей? Отражение с отражения? Позвольте, позвольте, да имеется ли в этом надобность?” Однако мой внутренний голос денно и нощно упрямо твердил мне: “Послушайся меня! Все истинные поэты накрепко связаны незримыми нитями, словно звенья одной цепочки: своими судьбами, биографиями, выстраданными строчками. Вот, посмотри сам: у Рубцова и у твоих собратьев-челябинцев схожие судьбы — голодное военное и послевоенное детство, сиротство, раннее взросление в заводских цехах и общежитиях. И разве случайно то, что вы встретились с Рубцовым и его поэзией именно в начале шестидесятых годов, в пору самых тяжких невзгод для него, и оказали ему (кстати, очень вовремя!) моральную и материальную поддержку, делились с ним последним куском хлеба? И разве случайно написал об этом известный русский поэт Василий Фёдоров крепкие запоминающиеся строки: “...Поэты, как планеты, // Взаимно притяжимы — // ...Слетит один с орбиты // — Несдобровать другому!””
Сказано очень верно и убедительно. Ещё раз поразмыслив я, почитатель Николая Рубцова, с помощью своих друзей вхожу сегодня в волшебный мир его поэзии, распахиваю настежь дверь в знаменитое общежитие Литературного института, в котором и мне довелось проживать в начале 80-х и наслушаться разных былей и небылиц о похождениях моего героя. Вхожу, словно в сказку, в которой все молодцы, как Рубцов, в которой поэты не разучились удивляться, радоваться чужой удаче. И пусть Николай Рубцов предстанет таким, каким он утвердился в памяти моих друзей: может быть, не таким ершистым, раздражительным, нередко неуживчивым и разозлённым, каким он был в действительности. Суть не в этом. Главное — он нёс людям добрый свет.
Сам Николай Рубцов, говоря в стихах о своей колючести и трудном характере, не забыл, однако, сжатой формулой выразить суть: “Поэт нисколько не опасен, // Пока его не разозлят”. Эти строчки оказались крылатыми. А толчком к их написанию послужила не очень-то спокойная жизнь поэта в Москве, в общежитии Литинститута на улице Добролюбова (дважды его исключали из этого вуза, переводили на заочное отделение, восстанавливали со скрипом на очном — Рубцов был слишком индивидуален и, по мнению блюстителей строгих порядков, вносил смуту в ряды студентов). Но об этом периоде его жизни пусть расскажут те, кто был в ту пору рядом с Рубцовым и давал ему деньги на хлеб, на чай, а иногда на более крепкие напитки. Одним из таких близких по духу и верных друзей Николая Рубцова был наш уральский поэт Вячеслав Богданов.
Вспоминается лето шестьдесят девятого. Вячеслав только что прилетел из Москвы. Он был в то время руководителем нашего заводского литобъединения “Металлург”. Полнолицый, голубоглазый, с разбухшими от ветров и морозов ручищами, прошедший многолетнюю закалку на высотах коксохима Челябинского металлургического, он знал цену настоящей мужской дружбе и поэтическому слову. Его пронзительно честные, проникновенные стихи об Урале, о родимой деревне, о судьбах крестьян в горестные военные и послевоенные годы заметили мастера поэтического цеха Людмила Татьяничева и Василий Фёдоров, помогли автору выпустить книги, возможно памятуя пушкинскую фразу: “Хорошо помогать лошади, которая и сама тянет увесистый воз!”
Окрылённый первыми удачами, Вячеслав круто набирал высоту, надёжно сплавляя тамбовское деревенское речение с говором уральского городского работного люда: “В шестнадцать лет покинул я село, // но в двадцать восемь не приехал в город”; “Я в мир пришёл творить, а не рыдать, // века и так к нам на слезах приплыли”. Это как-то сближало поэзию Богданова с поэзией Рубцова, нередко их фамилии ставили рядом в обзорах русской современной поэзии. Дух соперничества поэтов витал над нами, но мы отращивали крылья под сенью рубцовского древа...
Однако вернёмся к буйно цветущему скверу возле Дворца культуры челябинских металлургов, где мы, литовцы, несмотря на каникулы, собрались на встречу с Вячеславом Богдановым. Его рассказ о поездке к Николаю Рубцову я записал почти дословно, потому передаю слово ему, и пусть были и небыли о Рубцове прозвучат в его исполнении.
“Взбираюсь на пятый этаж общаги Литинститута, нахожу нужную комнату. Дым стоит коромыслом. Студенты сидят кто где: на диванах, на табуретках, на полу. Словом, пиршество в разгаре. Во главе стола — Николай, уже изрядно нагрузившийся спиртным, рядом с ним Боря Чулков, поэт из Вологды, Цехил Камалов из Дагестана — поэт и драматург, студент из Монголии со странной кличкой “Солидол”. Словом, народ разношёрстный, пишущий и пьющий.
— У козлёнка — вот беда — // отрастает борода, и козлёнка прямо с детства // можно дедушкою звать... — прочитал Солидол. Рубцов рассмеялся, он ценил юмор. Следом рассмеялись и другие. Довольный хозяин обвёл взглядом присутствующих, уставился в меня:
— Теперь твоя очередь радовать нас, Вячеслав...
Я прочёл два стихотворения — “О России” и “Конь”, — жестами словно бы раздвигая комнату. Студенты выжидательно посмотрели на Рубцова: только он мог, по их мнению, вынести “приговор”. Тот покрутил в руке фарфоровую зелёную китайскую пиалу, бережно поставил её на стол, подумал с минуту и выдохнул:
— “Конь” у тебя смотрится, Вячеслав, строчки светятся, я даже сходу запомнил:

— Живым пахнет, живым пахнет, — пропел он, и ему вторили его друзья:
— Да-да, действительно, он не повторил тебя, Коля, нашёл свой поворот темы, хотя до твоей “Судьбы” не дотянул...
Рубцов усмехнулся, спросил:
— А кстати, “Судьбу”-то мою знаешь?
Я кивнул. И тут же полностью прочёл вслух его “Судьбу” — о том, как лучшего скакуна в округе кастрировали, впрягли в телегу и приказали возить кирпичи на стройку:

— Шестьдесят второй год, Коля! — восхищённо сказал Цехил Камалов. — Подумать только! Семь лет назад написано!
Как примагниченные, ребята плотнее жались друг к другу: в образе коня они видели образ России, из которой вырезали цвет нации. Поэты Есенин, Гумилёв, Мандельштам, Николай Клюев, Борис Корнилов, Павел Васильев — велик и тяжек скорбный список. Слово “колесо” в контексте стихотворения прозвучало трагически-зловеще.
— Молодец, Коля! — воскликнул кто-то из студентов.
— Да я сам знаю, что молодец, — с улыбкой отвечал польщённый автор. Однако собутыльник не унимался, он единым духом зачитал пушкинское восьмистишие о коне:

— Ведь это же гораздо слабее твоей “Судьбы”!
— Ты Пушкина не тронь! — резко перебил Рубцов. — Все мы ему тут, вместе взятые, в подмётки не годимся! — и жадно, взахлёб допив порцию “зубровки”, тяжело выдохнул:
— Эх, юноши, юноши...
Под навалившимся гнётом тишины неожиданно прозвучали две строчки Евтушенко: “По ночам — какие суки бабы, // По утрам — какие суки мы!” Николай ухмыльнулся и тихо произнёс: “Может быть, вот эти две строчки от него и останутся... А остальное у него всё наносное, от Маяковского. Чересчур политизирован. Вот, скажем, “Братская ГЭС” — сплошное графоманство. Декабристы, Чернышевский, Герцен — не люблю, когда историю государства Российского переписывают рифмами. Да ещё катаются по загранкам, а на какие шиши?”
Вообще тема “катания по загранкам” его очень забавляла. “Нужно путешествовать внутри себя, в своей душе, искать сюжеты в исконно русском слове, — нередко говаривал он. — Пристало ли нам, порушившим российские церкви и монастыри — нашу неувядаемую красоту и духовную крепость — глазеть на какие-то египетские пирамиды?”
Он зло сверкал глазами, понемногу успокаивался. Бережно, словно ребёнка, умащивал на коленях видавшую виды хромку с разноцветными мехами, рассыпал пальцы по кнопкам и протяжно, задушевно пел свои песни”.
Вот таким запомнился мне рассказ Вячеслава Богданова о духовном брате и удивительном поэте Николае Рубцове, великие тайны поэзии которого он стремился постичь всю свою сознательную жизнь.