Эпитафия

Ты, о путник, не первый, кто оставляет
Следы на этом горном снегу, далеко не первый,
Услышь меня, замедли шаг на минуту, не больше,
Здесь, где мои товарищи схоронили меня, не оплакав,
Здесь, где каждое лето, удобренная мною, трава зеленее,
Чем где бы то ни было, зеленее и гуще.
Который год я здесь лежу, приговорённый к расстрелу
Своими товарищами-партизанами, заслужив наказанье,
Хотя до этого мало в чём упрекнуть меня было.
Путник, ни у тебя, ни у других я не прощу прощенья,
Не жду ни молитвы, ни слез, ни картины былого,
Одного лишь прошу: пусть этот покой мой длится,
Пусть и впредь надо мной чередуются зной и стужа,
Только бы новая кровь, просочившись сквозь землю,
Не проникала на мою глубину и пагубным жаром
Не будила для новой боли бренные эти останки.


Помпейская девочка

Для нас чужой беды не бывает, и значит,
Твоя беда остаётся нашей, хрупкий ребенок,
Девочка, судорожно прижавшаяся к маме,
Словно просилась обратно, в материнское лоно,
Когда небо из голубого сделалось чёрным.
Тщетно. От ядовитого воздуха не защитили
Закрытые наглухо окна, не стали преградой
И капитальные стены безмятежного дома,
Который ты радовала песнями своими и смехом.
Наперекор векам, окаменелый пепел
Навсегда заточил в себе твоё детское тельце,
И ты остаёшься с нами съёженным гипсовым слепком,
Вечной агонией, одним из страшных свидетельств
Отношенья богов к нашему гордому семени смертных.
Другую память о себе выпало на долю оставить
Голландской девочке, твоей далёкой сестре, описавшей
Детство без будущего, — она сделала это для нас, мы знаем:
Прах безмолвный её развеял свободный ветер,
Её короткая жизнь уместилась в мятой тетрадке.
Всё, что осталось от школьницы из Хиросимы, —
Тень на стене, приклеенная тысячесолнцевым светом,
Напоминанье о жертве на алтаре страха.
Сильные мира, хозяева новых ядов,
Мрачные тайные стражи конечного грома,
Нам хватает с избытком бед, даруемых небом.
Прежде, чем кнопку нажать, успейте подумать.


Выживший

С тех пор в нежданный час
Боль эта вновь приходит
И сердце жжёт ему,
Если невысказанной остаётся.
Он видит снова лица
Товарищей своих,
Серые от цементной пыли,
Расплывчатые из-за тумана,
Со смертельной печатью во сне:
Ночь каждому даёт возможность
Жевать губами Несуществующую репу.
"Прочь, канувшие, уходите,
Отстаньте, я ничьё не занял место,
Я хлеб ни у кого не отнимал,
Вместо меня никто, никто не умер,
Ступайте, возвращайтесь в свой туман,
Моей вины нет в том, что я живу,
И ем, и пью, и утром одеваюсь".


Дайте

Дайте нам что-то разбить —
Фонарь, телефонную будку,
Дайте кого-то убить —
Судью, журналиста, фаната другой команды.
Дайте что-то нарушить —
Правила движения, тишину.
Дайте нам что-нибудь осквернить —
Чувствительный слух, могилу.
Дайте что-то изрезать —
Сиденье в трамвае, Джоконду.
Дайте кого-нибудь обесчестить —
Застенчивую девушку, нас самих.
Вы нас недооцениваете, глашатаев и пророков.
Дайте нам что-нибудь режущее, стреляющее, разбивающее, марающее,
Дайте почувствовать, что мы существуем.
Дайте нам, вложите нам в руки
Резиновую дубинку или наган,
Дайте нам шприц или "сузуки".
Сжальтесь над нами.