Темной  парижской ночью  не спится нескладному, высоченному – под два метра –  моложавому англичанину  в номере шикарной гостиницы «Мажестик». Он тяжело ворочается, вздыхает, пьет воду… Потом вскакивает, зажигает свет, садится к столу, исправляет что-то в наскоро написанном тексте. Потом зачеркивает написанное. Даже что-то вроде негромкого стона срывается с его пухлых губ.
Это так не похоже на Мейнарда Кейнса, знаменитого на весь Уайтхолл своим уникальным умением формулировать быстро, точно и емко, писать сразу набело, создавать короткие, ясные  меморандумы – предмет зависти британского чиновничьего класса.  Но на этот раз
– случай особый. Поскольку Кейнс  собрался, ни много ни мало, а спасти европейскую цивилизацию, предотвратить вселенскую катастрофу.  А это, как ему кажется, зависит от убедительности документа, который он сочиняет для британского премьер-министра Ллойд Джорджа. От готовности сильных мира сего согласиться с предлагаемым финансовым проектом, с дерзким решением острейшей финансовой проблемы.
Он знает, что предлагаемое может показаться слишком оригинальным, фантастическим, даже заумным и главное – нереалистичным, невозможным. Что  обращается он к людям не слишком глубоко разбирающимся в экономике и  смутно понимающим язык цифр,  привыкшим мыслить стереотипами, прецедентами. Не способных к гибкому мышлению, не умеющим считать на несколько ходов вперед. Вот отсюда и муки: как же им объяснить, какие слова найти, чтобы они поняли  глубинный, высокий смысл этого красивого решения?
Он не страдает от излишней скромности, о нет! Бесчисленные премии, дипломы и награды, сопровождавшие его и в школе – в Итоне, а затем и в университете – в Кембридже, с детства приучили его к положению вундеркинда, юного гения, вызывающего всеобщее восхищение.  Ему не было и тридцати, когда главный интеллектуал Британии,  лауреат Нобелевской премии Бертран Рассел признал свое поражение в споре с ним. Когда началась Первая мировая, ему тут же предложили высокий пост в Казначействе, доверили важнейшее направление в руководстве военной экономикой. И очень вскоре слава о его остром, как бритва, уме пошла гулять по Уайтхоллу. Он привык, что великие мира сего прислушиваются к его мнению, даже если в итоге отказываются с ним согласиться. Даже если некоторые из них  не могут скрыть своего раздражения: это что еще такое, неужели нас будет учить этот несносный  мальчишка? Гением себя мнит, понимаете ли…
Но и самоуверенному Кейнсу не дано знать, каких высот ему предстоит достигнуть. Какое место он займет в пантеоне мыслителей ХХ века. Не догадывается пока, что ему предстоит  совершить переворот в экономической мысли,  что его именем назовут «кейнсианскую революцию»,  о которой будут вестись яростные споры и сто лет спустя.              И еще он  даже представить себе не может, что скоро один маленький человек, и до плеча ему не достающий,  будет безмерно много  для него значить. И уж ни за что бы он не поверил, если бы ему сказали, что таким человеком окажется женщина, да еще русская! Он же вообще женщин (кроме своей неподражаемой матери Флоренс да пары богемных дам из кружка Блумсбери) считает поверхностными и скучными существами. На которых глупо терять время. Если бы кто-то  предрек ему такой поворот в его биографии, он не только ни за что не поверил, а  в голос бы расхохотался: какой абсурд! Никакие женщины его  ни в малейшей степени не интересуют. И Россия тоже. Вот разве что в качестве пугала она может пригодиться. Отрицательного примера, от которого надо спасать Европу.
Ничего еще толком не знает про себя Мейнард Кейнс, которого я пытаюсь вообразить себе той ночью среди роскошных густых ковров,  тонких гардин и велюровых ворсистых диванов гостиницы «Мажестик», в которой разместились члены британской делегации на Версальской конференции 1919 года. (Авеню Клебер, дом 19. Теперь там роскошный пятизвездный отель «Peninsula»).
Конференции той предстояло так много определить в человеческой истории.
          В Париже происходит нечто совершенно беспрецедентное. На несколько месяцев здесь фактически поселились четыре самых могущественных человека планеты. Большая четверка – лидеры США, Великобритании, Франции, и Италии заседала здесь 145 раз, и их логично называли мировым правительством. Такого не было никогда в истории человечества – ни до, ни после 1919 года.
Но Кейнс обеспокоен тем, что это «мировое правительство» может принять совершенно неверное, трагически ошибочное решение, чреватое огромными бедами для всего мира. Кейнс  корпит над меморандумом, как никогда тщательно подбирая слова, потому что  уверен: еще не поздно предотвратить роковую  ошибку, которую собираются совершить державы-победители.
«Вот предложение, открывающее новые перспективы и показывающее народам Европы путь, который вновь может обеспечить людей едой, работой, упорядочить их существование. Это  могучее оружие, способное отвести угрозу большевизма, защитить тот образ жизни, который мы считаем лучшей основой для будущего совершенствования и материального благополучия», пишет Кейнс.  (Здесь и далее перевод мой – А.О.).
         Как отреагирует на его предложение Ллойд Джордж? Поддержит ли он его? И сможет ли в таком случае убедить других? Эти мысли не дают Кейнсу заснуть.             Ллойд Джордж вспоминал потом, что на заседаниях Большой четверки он чувствовал себя находящимся «между Иисусом Христом и Наполеоном». Имея в виду идеализм американского президента  Вудро Вильсона, с его 14 утопическими пунктами мирной цивилизованной жизни народов, и воинственным радикализмом и неприкрытым национализмом французского  премьерминистра Жоржа Клемансо.
Глава британского правительства,  как считалось, терпеть не мог Кейнса. Собственноручно вычеркивал его из наградных списков. Нелестно отзывался о нем в разговорах и переписке. Раздражение было взаимным: Мейнард называл премьера за глаза «козлом» («goat»), да и в глаза резко критиковал его взгляды на финансовые вопросы, как-то прямо в лицо объявил  мнение главы правительства «чепухой» («rubbish»). Не так уж много можно найти в мире политических лидеров, способных снести такое (представьте себе на минуту реакцию Сталина на подобную оскорбительную критику). Но начальники Кейнса в казначействе стояли за свое «дарование» горой, не давали его уволить.             Согласившись, скрепя сердце, на включение 35летнего экономиста в британскую делегацию на Парижской мирной конференции, Ллойд Джордж не допустил его поначалу до самых главных переговоров – о накладываемых на Германию и ее союзников репарациях. Но потом вдруг лично вмешался в спор Кейнса с французами, придя ему на помощь. Причем как!
Это был жесткий  спор по другой, чрезвычайно острой теме: возможности срочной поставки пшеницы в разгромленную, голодающую Германию. Франция блокировала эти поставки, добиваясь дальнейшего  наказания немцев. Британцы же считали, что массовый голод может привести к коммунистической, просоветской революции в нищей Германии. Французская сторона как будто вовсе не возражала бы, если бы несколько сотен тысяч, а то и  миллионов немцев, включая женщин и детей, попросту умерли бы с голоду. Позиция французского министра финансов Луи-Люсьена Клоца приводила Кейнса  просто в бешенство, тот отвечал злобным издевательством. И тут к переговорам подключился сам  Ллойд Джордж, продемонстрировав, что не зря его считают мастером полемики, которому лучше не попадаться на язык. Он сказал: «Три имени войдут в историю, как главные архитекторы большевизма – Ленин, Троцкий и…»
«Клоцкий!», выкрикнул кто-то из британской делегации, речь потонула в хохоте, а  британский лидер перешел на язык жестов, целую пантомиму устроил, до того зло и остроумно изобразив француза, так показал выражение его надуто-самодовольного лица, что ясно было и без слов, кого он имеет в виду. Красный от ярости Клоц заткнулся, яростно пыхтя в свои пышные, с завитыми концами усы. Британцы возобладали, немцам разрешили купить большую партию зерна. Огромное число жизней было спасено.             Кейнс был приятно удивлен, даже восхищен вмешательством премьера. В свою очередь Ллойд Джордж, как будто был польщен тем, что его вечный оппонент из казначейства высоко  оценил его полемические способности. Они оба вдруг потеплели друг к другу. Это был исторический момент в отношениях двух выдающихся людей эпохи  – политика и экономиста, первый шаг на пути весьма серьезного будущего сотрудничества.
Что не помешало Кейнсу сочинить несколько лет спустя довольно злое эссе про  Ллойд Джорджа. При том, что последний практически «перешел в кейнсианство»! Уйдя из кабинета, но став лидером либеральной партии, он в разгар кризиса  написал статью «Мы можем победить безработицу», а несколькими годами позже и целую экономическую правительственную программу составил под названием «Новый курс Ллойд Джорджа»,  (по аналогии с рузвельтовским) . Оба документа были основаны на   теории Кейнса, и написаны в тесном сотрудничестве с ним.  Правительство  национального единства во главе с Рамсеем Макдоналдсом даже всерьез рассматривало ту программу, но политические интриги консерваторов помешали принять ее.
         Тогда, зимой 1919 года в Париже,  британский премьер запоздало начал понимать, что наложение на Германию непомерно больших репараций может иметь эффект, обратный желаемому. Под тяжестью невыполнимых финансовых обязательств побежденный враг может и вовсе рухнуть – с непредсказуемыми последствиями для миропорядка. Но между тем именно такой, максималистский вариант проталкивали французы, австралийцы,  да и некоторые высокопоставленные британские эксперты.             И вот тогда-то Ллойд Джордж через головы сановников обращается к Кейнсу, просит его срочно внести свои предложения по цифрам и возможным формам выплаты репараций.            И Кейнс садится писать свой знаменитый меморандум.
Вот остроумное решение, которое он предложил. Репарации выплачиваются не деньгами, а в основном  специальными облигациями, выпущенными Германией и ее союзниками. Облигации с нулевым купоном (то есть без процента) сроком на пять лет. Но весь фокус в том, что их гарантируют не только государства-эмитенты, но и страны-победители, включая США.   Тем самым эти облигации становятся залоговым и даже платежным инструментом высшего международного класса. Разделив их между собой, союзники затем могут рассчитаться ими же по своим  долгам друг другу. Тем самым не будет создано дополнительного, невыносимого давления на Германию, и она сможет начать быстро восстанавливать свою экономику. Будет чем накормить немцев, австрийцев, венгров, чехов и так далее. Европа же тоже будет избавлена от непосильного долгого бремени и вернет себе кредитоспособность, а США получат гарантии платежеспособного спроса на свою продукцию (на которую в противном случае у Европы не было бы средств).
Конечно, Мейнард  понимал, что в конечном итоге все упрется в позицию американцев: ведь именно США по этой схеме неизбежно оказывались в роли что называется «кредитора последней инстанции». Своего рода главного гаранта этих своеобразных  платежных средств.
Могло показаться, что больше всего от такой схемы выиграют британцы (что, в общем-то  верно, но это не значило, что все остальные были бы в проигрыше, Кейнс как раз показывал, что это вовсе не игра с нулевой суммой).  Он  отлично знал, в какой великолепной (по сравнению с Европой) форме находятся США, не сомневался, что набиравший скорость могучий локомотив американской экономики вывезет и себя, и остальных, что через несколько лет германский долг, который будет рано или поздно погашен деньгами, покажется незначительным эпизодом, а финансовый центр мира так или иначе перенесется в Нью-Йорк.
Можно предположить, что если бы гениальное предложение Мейнарда, своего рода предтеча «плана Маршалла», было бы принято в начале 1919 года, не было бы никакого Гитлера и ужасов Второй мировой войны. По крайней мере, был бы шанс избежать такого развития событий. Но американцам не хватило дальновидности и воображения. Президент Вильсон, искренне  хотевший помочь Европе побыстрее залечить раны войны, не разбирался в финансах, а его финансисты оказались догматиками старой школы. Идею Мейнарда они не оценили, придя к выводу (не совсем безосновательному), что расплачиваться в итоге за это надо будет Соединенным Штатам. Правда, Кейнс доказывал, что американская экономика настолько сильна, что может легко вынести на себе эту дополнительную нагрузку.  Американцев, возможно, и был шанс убедить, если бы не абсолютно обструкционистская позиция Франции. Ллойд Джордж согласился с Мейнардом и попытался доказать его правоту другим лидерам, но Клемансо стоял насмерть. Да и не мог он себе позволить идти против собственного общественного мнения, желавшего лишь двух вещей: во-первых, как можно больней наказать Германию и, во-вторых, как можно больше, по полному максимуму, и как можно быстрей, слупить с нее наличности. «L’Allegmagne paiera!»  – «Германия за все заплатит!» – это был главный лозунг дня, ничего другого французы и слышать не хотели. В сознании обывателя он теперь должен был жить богато  и счастливо за немецкий счет чуть ли не всю оставшуюся жизнь. Разве не справедливо это будет после причиненных проклятыми бошами страданий? А тут какой-то выскочка из английского казначейства со своими идиотскими идеями… У-у, коварный Альбион…
Кейнсу казалось очевидным, что Франция и лично Клемансо сознательно ведут дело к тому же: уничтожению Германии, не понимая, что обстоятельства сильно изменились со времен античности, и новый «карфагенский мир» в Европе ХХ века не удастся учинить без катастрофических последствий для всех сторон. Но вот чего Кейнс не ожидал, так это овечьей покорности,  с которой остальные лидеры Западного мира пошли на поводу у Парижа. Разочарованный, он назвал пресловутый идеализм президента Вильсона «величайшим надувательством в мире», презрительно отозвался и о собственном премьере, не захотевшем или не сумевшем обуздать нового «Наполеона». Сам же Клемансо глубоко поразил Кейнса. Даже его внешний вид был удивителен. Серые замшевые перчатки, которых он никогда не снимал даже в помещении, и пряжки на элегантных дорогих туфлях вместо привычных шнурков –  мелкая деталь, конечно, но такого Кейнс не видал никогда. И беспощадный холод и надменность, презрение к окружающим, почти не скрываемый цинизм. Не то, чтобы совсем уж уникальные качества для политика, но в такой концентрации Кейнс видел их, причем с близкого расстояния, впервые в своей жизни.
5 июня 1919 года Кейнс написал записку Ллойд Джорджу, информируя его, что он уходит в отставку со своей официальной должности в казначействе в знак протеста против грядущего «уничтожения Европы». «Если мы стремимся разорить, довести до обнищания Центральную Европу, то, смею утверждать, расплата не заставит себя ждать. И тогда ничто на свете не сможет надолго оттянуть приход сил реакции и отчаянные конвульсии революции, в сравнении с которыми ужасы последней войны покажутся чепухой, и которая, вне зависимости от того, кто выйдет из нее победителем, уничтожит цивилизацию и весь прогресс, достигнутый нашим поколением», –  писал он.
В  1919 году мало кому, кроме молодого кембриджского экономиста, было видно будущее. Уйдя в отставку с государственного поста, он вернется преподавать в университет и напишет небольшую, но очень горькую  книгу. «Экономические последствия мира» станут бестселлером, будут считаться одним из самых влиятельных публицистических произведений эпохи.  Но мало кто буквально поверит в ее мрачное пророчество,  в предупреждение о ждущей Европу новой, еще более ужасной, чем Первая мировая война, катастрофе. Об авторе, впрочем, заговорят далеко за пределами академической и чиновничьей элиты. Он станет знаменитостью, его необычное имя будет у всех на устах.
Но это будет только начало, первый шаг на пути к Олимпу и всемирной славе.

У Кейнса была в Итоне кличка: «Snout», то есть, «морда». Некоторые авторы-кейнсоведы трактуют это так, что он был чрезвычайно уродлив. Сочувствуют. Вот, дескать, да, может быть, и гений, но уж настолько некрасивый… Тем более, что из переписки Кейнса известно, что он и сам страдал от болезненных комплексов по поводу своей внешности.              «Я всегда страдал и, видимо, буду страдать до конца дней от совершенно непреложной убежденности, что я так физически отвратителен, что не должен сметь навязывать свое тело кому бы то ни было другому», писал он своему близкому другу, а потом сопернику и почти врагу Литтону Стрейчи.
Но глядя на его фотографии той поры, можно предположить другое – походил он на какого-то диковинного зверя, то ли коня, то ли огромного, умного, но нескладного пса. Красавцем точно не назовешь, но и не квазимодо все же. Несколько иной смысл в ту кличку вкладывался.
Так или иначе, но в молодости успехом у девушек действительно не пользовался. Отвечал им презрением (возможно, по принципу «зелен виноград»). Считал существами иррациональными. С юношами чувствовал себя гораздо увереннее. Влюбился страстно и несчастливо в фантастического красавца –  художника Данкена Гранта, этакого Дориана Грея (в смысле почти мистической привлекательности и для мужчин, и для женщин).            Это потом, когда Кейнс  прославится, станет богат и знаменит, у него вдруг появится масса поклонниц. Женщины будут страстно и безответно влюбляться в него. Начнут вдруг находить его «морду» чрезвычайно привлекательной. Не обязательно, кстати, по чисто меркантильным соображениям. Я думаю, каждый из нас замечал, что деньги, власть и слава  легко компенсируют физические недостатки, придавая мужчинам харизму, очарование и сексапил  в глазах многих женщин. И это происходит, вполне возможно, на бессознательном, инстинктивном  уровне. Ведь сексуальных партнеров нужно искать прежде всего исходя из интересов  потомства. Можно рассчитывать, что  люди успешные и талантливые с высокой степенью вероятности передадут свои замечательные гены по наследству…
Так или иначе, но к 38 годам Кейнс считал себя законченным и убежденным знатоком и любителем  мужской красоты. И грации. Когда в Лондоне выступал дягилевский балет («Спящая красавица» Чайковского), Кейнс отправился в перерыве за кулисы, в гримерные (раздевалку), искать встречи с поразившим его красавцем Станиславом Идзиковским.             Но танцора на месте не оказалось.  К разочарованию Кейнса в раздевалке вместо него обреталась женщина – солистка балета, исполнительница роли спящей красавицы-принцессы. Но Кейнс был джентльменом – не мог никоим образом показать своего огорчения. Остался на несколько минут поболтать с балериной, тем более, что  мог искренне похвалить ее  танцевальную технику (невероятные прыжки!) и актерский темперамент.
Но о чем, казалось бы, говорить главному интеллектуалу Соединенного Королевства с какой-то там танцовщицей? Да еще иностранкой. Выговаривающей английские слова  нелепо, с сильным восточноевропейским акцентом. При том, что строение фраз, грамматика – скорее французские….
Но балерина неожиданно показалась Кейнсу забавной собеседницей – ироничной и смешливой. С  понятным английскому уму чувством абсурдного юмора. Даже ее странный выговор, небанальный выбор слов скорее смешили, чем раздражали.  Ну и надо было быть джентльменом до конца, держать марку, пригласить для приличия случайную собеседницу пообедать. А та возьми и согласись – так что деваться было некуда.             Он шел домой, сам над собой смеялся («ничего себе, этак обо мне пойдут слухи, что я начал  за дамами волочиться  – да нет, конечно, никто в это не поверит!»).
Но, кстати –  можно ведь через эту женщину и с Идзиковским познакомиться. Так что не совсем бесполезно будут потрачены время и деньги. Если конечно, удастся выговорить имя ее варварское. Мейнард подносил к глазам программку спектакля с автографом балерины: нет, это надо же! Лидия – это ладно. Но фамилия – что-то невозможное. Лоу-поу-кхова. Так что ли? Нет, есть английский вариант попроще: Лопокова, с ударением на втором слоге. Так оно легче.

Наверно, полезно постараться свести суть даже самой сложной теории к одной ясной и простой, даже примитивной, мысли. В чем же суть открытия Кейнса? Если попытаться сформулировать его одной фразой, то она звучит примерно так: чтобы выйти из кризиса, чтобы успешно бороться с безработицей, государству нужно тратить больше денег. Конечно, это чрезвычайно грубое упрощение, грубое настолько, что оно грозит этот самый смысл радикально исказить. Но именно так, по моему опыту, представляет себе квинтэссенцию  «кейнсианской революции» средний британский интеллигент с университетским (но не экономическим) дипломом. И доля истины в этой формуле есть. Что важно: она передает парадоксальность  и неожиданность кейнсовского подхода к проблеме экономического спада, подхода, идущего вразрез с общепринятым, с тем, что кажется самоочевидным и понятным каждому. Ведь экономика должна быть экономной! Разве нет? Если плохи дела, ты в долгах, как в шелках, и заработок падает, то первое о чем надо думать, так это о сокращении расходов. Экономить надо на всем! Это же очевидно!            Нет, не очевидно, заявил Кейнс. Одно дело семейный бюджет, и совсем другое – гигантский, сверхсложный организм рыночной экономики.  Как это ни покажется странным,  в условиях рецессии и тем более депрессии, выход может лежать в противоположном направлении.
С тех пор дефицитное финансирование национальной экономики, все эти «количественные смягчения» монетарной политики, фискальные стимулы и так далее стали обычной практикой в государствах Запада в моменты кризисов. Можно даже сказать, что правительства и центробанки иногда излишне этим набором средств увлекаются. (А Кейнс как раз предупреждал о том, что все хорошо в меру, и чрезмерная доза даже самого замечательного лекарства может навредить, а не помочь больному). Но в первой половине ХХ века идея Кейнса вызвала бурю, и истеблишмент долго не соглашался ее принять даже в качестве гипотезы. Сегодня же, стоит набежать на горизонт тучам кризиса,  власть предержащие почти рефлекторно хватаются за кейнсианский рецепт. (Насколько грамотно, и насколько творчески они им пользуются, это другой вопрос).  И это как раз доказывает, что так называемая «кейнсианская революция» победила во всем капиталистическом мире. Что бы там ни говорили ее идейные противники.              Итак: надо тратить больше денег. И все? Конечно, нет! Сводить все кейнсианство только к этому тезису нелепо. Это лишь поверхностный, умышленно провокационный, взгляд.

Главная работа всей  жизни Кейнса, «библия» его последователей   – «Общая теория занятости, процента и денег», опубликованная в 1936 году.  Сразу хочу сказать – читать «Общую теорию» в оригинале – крайне непростое занятие, требующее колоссального напряжения. Может быть, даже «кошмар», если воспользоваться выражением главного биографа Кейнса Роберта Скидельского.
Попробую помочь читателю в ней разобраться, хотя дело нелегкое. Но для начала обратите внимание на название. Чрезвычайно важное обстоятельство – почему вдруг на первое место поставлена именно занятость? Не монетарная или кредитная или фискальная политика, а именно занятость?
Проблема безработицы центральна для всего научного и публицистического творчества Кейнса.
Главный вывод, к которому Кейнс пришел еще в 20-х: безработица – не только страшное социальное зло, но и то самое звено в запутанной цепочке, за которое надо ухватиться, если хочешь быстро вытащить экономику из кризисного или предкризисного состояния.  Если знать, как грамотно бороться с безработицей, то достигаешь одновременно двух великих целей: и экономика перезапускается, расширяется после болезненного кризисного скукоживания, и в то же время огромное число людей, оказавшихся жертвами, попавших в ловушку порочного кризисного круга, быстро выводится из бедственного положения. Вслед за Томасом Мальтусом Кейнс всегда считал, что нищета в сочетании с вынужденным бездельем (особенно если это состояние затягивается на годы, а то и десятилетия) уничтожает человеческую личность, рушит семьи и социальные связи, убивает творческий потенциал общества, тормозит прогресс.  Может показаться странным, что Кейнс так высоко ставил Мальтуса, считал себя его последователем. Но не верьте советским учебникам: тот вовсе не был жестокосердым циником, пытавшимся решить проблемы буржуазии  с помощь установления искусственных преград для физического размножения рабочего класса. Мальтус исходил как раз из горячего человеческого сочувствия, сострадания к потерявшим трудовой заработок. Но не видел в свое время никаких других способов  облегчить долю безработных.  Вот это представление о безработице как о величайшем социальном и даже биологическом зле, прежде всего  и роднило Кейнса с Мальтусом. Ну и то, что Мальтус показал, что вопреки романтическим представлениям классиков, безработица вовсе не является неким недоразумением, частным случаем рыночных взаимодействий, а напротив, она – неизбежное их следствие, особенно в моменты спада и рецессий, которые в свою очередь являются  неизбежными спутниками капитализма.
Мальтус на сто лет обогнал свое время, поскольку был первым экономистом, всерьез бросившим вызов классику – Дэвиду Рикардо. Рикардо и Мальтус, которые, как ни странно, были близкими друзьями, с двух разных сторон сформулировали позиции великого  спора.
Капитальное инвестирование в оборудование и машины жизненно важно, оно ведет к росту объему производства и сделает нацию богаче, утверждал Рикардо.  К росту производства оно действительно может привести, но насчет богатства есть сомнения, возражал другу Мальтус. Что толку производить больше, если произведенное останется нераскупленным.  А перепроизводство –  это путь к безработице. Рикардо отвечал на это: Да, может быть, и случается иногда некоторое перепроизводство какого-то отдельного товара. Однако, когда спрос на один вид товара упадет, он тут же вырастет на другой. Пройдет немного времени, и равновесие будет восстановлено. Поэтому безработица может быть только временным явлением.
И вот с 1820 года позиция Рикардо оставалась нерушимой догмой. А Мальтус ос своим особым мнением числился маргиналом и чудаком. И только Кейнс поднял «знамя Мальтуса» и нанес мощный (многие считают, что смертельный) удар по классической традиции.
Из Рикардо выросло supply side economics – представление о том, что Предложение само создает Спрос  (закон Сэя). Выставив товар на рынок, вы тем самым уже создаете стоимость, а значит, и доход, с помощью которого (косвенным образом) этот товар будет куплен. Производство, (оно же Предложение) создает точно такое количество дохода, чтобы население могло купить все произведенное. Перепроизводство невозможно по определению. (Но мы-то с вами, даже без специальной экономической подготовки знаем, что уж что-что, а кризисы перепроизводства – одно из родимых пятен, а заодно и  ахиллесова пята современного капитализма, а вовсе не какое-то временное недоразумение).
Но из Рикардо вырос еще и весь марксизм. Кейнс напишет: марксизм основан на  ошибке Рикардо. Возможно, в общем виде имеется в виду  его утверждение, в переписке с Мальтусом, что политическая экономия должна заниматься вовсе не анализом причин и природы создания  общественного богатства (как полагал Мальтус),  а «законами, определяющими распределение произведенного продукта между классами, участвующими в его создании». Но возможно, речь о другом: Рикардо и Маркс пытались найти количественное выражение компонентов труда в создании стоимости, и, таким образом, сформулировать теорию «истинной» или «естественной» цены. Ну и к тому же, Рикардо полагал, что доход капиталиста есть вычет из произведенного обществом и что заработные платы и доход находятся в обратной зависимости. От этого уже один шаг до теории прибавочной стоимости.
Любопытно, как в условиях «реального социализма» культ Предложения был доведен до окончательного абсурда. При административно-командной системе экономикой перепроизводства не должно было быть.  И все же оно было: происходило массовое затоваривание тоннами никому не нужных изделий. В то же время по большинству позиций свирепствовал тотальный дефицит, несчастный Спрос был низведен до уровня пассивного и бессильного участника экономического процесса. Хотя по большому счету даже и употреблять эти термины в условиях отсутствия реальных цен совершенно бессмысленно. Какой там Спрос, какое Предложение… Цены диктовало правительство и, разумеется, совершенно не справлялось с этой задачей, да и справиться не могло. Не изобретен еще такой компьютер, который мог бы принять миллионы необходимых экономических решений в день, подменяя собой рыночные механизмы.
Но в XIX веке Маркс принял сторону Мальтуса в одном, но крайне важном,  аспекте его спора с Рикардо и Сэем: он считал, что кризисы перепроизводства будут все более жестокими. А потом пошел гораздо дальше Мальтуса, выводя из неизбежности и растущей остроты кризисов предположение об абсолютном обнищании рабочего класса и в итоге – о неизбежной скорой гибели капитализма. Кейнс сделал противоположный вывод. Но ему тем легче было опровергать Маркса, что в тридцатых годах ХХ века реальная зарплата британского рабочего была в два раза выше, чем у его, рабочего, дедушки. За единицу труда можно было получить в два раза больше еды.  Один из центральных и легко проверяемых тезисов Маркса оказался наглядно опровергнутым. Между тем без него рушилась вся концепция. Столь же наглядно абсурдной стала в ХХ столетии и идея диктатуры пролетариата. Общество быстро менялось на глазах, доля рабочих в его составе постоянно снижалась, а средний класс («просвещенная буржуазия», как называл его Кейнс) – наоборот непрерывно рос. Но вот парадокс:  при всей очевидной несостоятельности основополагающей теории, политические и государственные силы, провозгласившие себя марксистскими, наоборот, стали в ХХ веке огромной, реальной силой, угрожавшей самому существованию рыночной экономики, политической демократии и плюрализма во всемирных масштабах. При этом ловко и для народных масс незаметно была произведена подмена –  диктатуру несмышленого пролетариата заменили диктатурой сектантской псевдопартии. Почему псевдо? Да потому что само слово «партия» по определению происходит от французского «partie», а то в свою очередь от латинского «partire» – «делить». То есть это по определению одна,  отделившаяся часть целого – плюралистического политического сообщества. Одно из нескольких политических образований –  один из вариантов на выбор людям. Но отнюдь не жесткая иерархическая структура, не подобие средневекового монашеского ордена, имеющего монополию на несменяемую власть. Псевдопартия и созданная ею иерархическая номенклатура  присвоили себе и средства производства, невозмутимо уверяя доверчивых, что это и есть форма общенародной собственности. Та же номенклатура контролировала  и распределение общественного продукта.
Таким системам, по сути полуфеодальным (тот самый госфеодализм об опасности возникновения которого предупреждали Маркс и  Энгельс) успешно удавалось выдавать себя за социалистические, марксистские – хотя к марксистскому идеалу они имели мало отношения. Тем не менее, их антикапиталистические проповеди имели успех не только среди собственного, подверженного массированной государственной пропаганде населения, но и среди большой части рабочих и даже представителей среднего класса Запада, безмерно уставших от «американских горок» спадов и подъемов и других болезненных изъянов капитализма, прежде всего массовой безработицы. И потому готовых поверить в миф  «освобожденного труда».
Кейнс считал своей миссией усовершенствовать капитализм, если не совсем вылечить его, то, по крайней мере, радикально смягчить течение его хронических болезней,  спасти его от наступления темных, варварских сил, тянущих человечество в прошлое, пытающихся, по сути, перечеркнуть достижения Ренессанса.
Но для начала Кейнсу нужно было расчистить авгиевы конюшни – разжать удушающую хватку классических догм, которым подчинялись не только экономисты, но, и что важнее, государственные деятели, изучавшие в молодости экономику по Рикардо и Сэю.            Итак, с точки зрения Кейнса безработица – критически важный узелок. Развязать его – значит в значительное мере решить главную проблему современного капитализма. Но именно развязать, а не разрубить. Развязывая, не повредить сложный узор рыночной экономики. И уж точно не по Марксу действовать, не пытаться подменить тонкие рыночные механизмы тупым инструментом тотального государственного регулирования. Решение проблемы занятости,  согласно Кейнсу, спасало капитализм от воздействия марксистского яда.
«Авторитарные государственные системы наших дней якобы решают проблему безработицы, отказываясь от эффективности и от свободы… Но существует возможность с помощью правильного анализа вылечить эту болезнь, сохранив при этом и свободу, и эффективность», – писал Кейнс  в заключительной части своего главного труда – «Общей теории занятости, процента и денег».

В условиях кризиса (а именно для решения проблем кризисной экономики прежде всего существуют все эти модели) государство обеспечивает доступность кредита для предпринимателей, снижая учетные ставки и проводя финансовое смягчение. В экономике должно быть в этот острый момент много «дешевых денег», которые наращивают инфляционные тенденции (но в разумных пределах, разумеется!). Кейнс доказал, что умеренная  инфляция не только не зло, а напротив, необходимая для роста «смазка» экономического механизма. В условиях растущей инфляции начинает ослабевать психологически свойственное человеку «предпочтение ликвидности» (то есть держать деньги под матрасом или, в крайнем случае, на текущем счету), которое тормозит процесс перевода сбережений в инвестиции, а значит и сдерживает рост производства и занятости.              Одновременно, борясь с безработицей, государство в момент кризиса и глубокой рецессии прибегает к массированной программе общественных работ. Но не только: еще осуществляется  государственное финансирования инвестиций, причем непосредственные пути их использования остаются на усмотрение частного сектора (никаких национализаций, кроме так называемой «социализации инвестиций» и то временной, Кейнс не признавал).
Существенно увеличивая занятость, вы «кладете деньги в карманы рабочих». А это значит, что  существенно  возрастает потребление товаров и услуг. То есть  растет СПРОС, который порождает ПРЕДЛОЖЕНИЕ. А растущее предложение в свою очередь  создает дополнительные рабочие места, которые ведут к дальнейшему росту спроса. То есть создается нечто противоположное замкнутому порочному кругу кризиса – «круг добродетельный».  Эффективный спрос и растущее в ответ на него предложение выводят экономику из рецессии.
Противники обвиняли Кейнса при жизни в том, что он проявляет бездумную, беспечную, преступную  небрежность, игнорируя смертельную опасность инфляции. Играет с этой страшной разрушительной силой, которая может уничтожить и экономику, и социальный мир. И этот тезис находил мощный отклик и у экономистов, и у обывателей. Ведь после Первой мировой войны они воочию наблюдали ужасы гиперинфляции, и именно ее ассоциировали  с массовой нуждой и лишениями, с острыми конфликтами  на грани гражданской войны.
Но Кейнс прекрасно все понимал про инфляцию. Вот цитата из «экономических последствий мира»:
«Как говорят, Ленин объявил, что коррумпировать валюту – это лучший способ уничтожить капитализм. Развивая процесс инфляции, правительства могут конфисковать, тайно и незаметно, значительную часть благосостояния своих граждан… По мере роста инфляции курс национальной валюты скачет от месяца к месяцу, и все устоявшиеся отношения между должниками и кредиторами, которые составляют глубинный фундамент капитализма, приходят в такое расстройство, что теряют почти всякий смысл.   А процесс создания богатства вырождается, превращаясь в азартную игру и лотерею… Ленин был, безусловно, прав. Нет более тонкого и более верного средства перевернуть основы общества, чем коррумпировать его деньги. Этот процесс приводит в действие все скрытые механизмы законов экономики, начинающие работать на разрушение, причем таким образом, что и один из миллиона не сможет точно поставить диагноз».
Так что Кейнс не питал иллюзий относительно благотворности гиперинфляции. Но в тридцатые годы главная опасность исходила с противоположного фланга – со стороны дефляции. Особенно коварной угрозы, поскольку настрадавшееся в прошлом от инфляции население не то что безмятежно, а просто с благостной улыбкой воспринимало, по крайней мере, поначалу, снижение потребительских цен. Не понимая, какой это страшный симптом. И даже когда экономика вокруг уже  рушится, как карточный домик, когда катастрофически вдруг вырастает безработица, останавливается производство и выстраиваются бесконечные очереди к биржам труда и суповым  котлам Армии Спасения, все равно обычному человеку не хватает воображения разглядеть прямую связь между обрушившимся  невесть откуда бедствием и радостными сообщениями о снижающихся ценах. Да что там обыватель, и профессиональные экономисты и, главное, руководители государств, как черт ладана боялись все же именно инфляции и тоже отказывались признавать  новую реальность. И совершали в результате чудовищные ошибки, только усугублявшие ситуацию.

Кейнс дружил с Бернардом Шоу, несмотря на фундаментальные различия в политических взглядах (Шоу был крайним леваком, но чего только не простишь  большому таланту).   Шоу приставал к Кейнсу, уговаривал  еще раз перечитать Маркса и Энгельса. Наивно полагая, что внимательное чтение этих авторов может обратить Кейнса в «истинную веру» марксизма. Кейнс отмахивался, отмахивался, потом  все же выполнил просьбу. Но вынужден был огорчить приятеля: ничего притягательного для себя в писаниях «основоположников» он и со второй попытки не обнаружил. Ну и вообще… «Чтобы понять состояние моего ума, Вам следует знать, что я… пишу книгу по экономической теории, которая, как мне представляется, совершит большую революцию – предполагаю, что не сразу, но в течение лет десяти – в том, как мир смотрит на экономические проблемы… Я не ожидаю, что Вы или кто-либо еще поверит мне на этом этапе… Но я не просто надеюсь, что это произойдет, нет, я в этом вполне уверен», писал Кейнс в письме писателю в 1935 году.
Речь шла, разумеется, об «Общей теории», которая будет издана годом позже.
             Кейнс как-то написал,  что «за спиной экономиста часто сидит какой-то злой гений, который толкает его под локоть, заставляя писать очень сложно», и дал понять, что имеет в виду и самого себя в том числе. Кейнс прекрасно понимал, что в первую очередь это относится к главному труду его жизни – «Общей теории занятости, процента и денег». Он невероятно сложен для восприятия. Не случайно он в предисловии сразу предупредил, что труд  предназначен для профессионалов, понимая при этом, что и им будет нелегко. Дилетантов, берущихся  прочитать и понять его, он сравнил с человеком, пытающимся подслушать через стенку чужой разговор без начала и конца. (Видимо, это и ко мне в таком случае относится: в свое оправдание могу сказать лишь, что я старался подслушивать очень внимательно, не пропуская ни единого слова). Главный биограф Кейнса Роберт Скидельский, человек, более чем подготовленный для восприятия профессиональных экономических текстов, называл чтение «Общей теории» «кошмаром».  И для меня это было тяжелым, хотя и благодарным занятием, на которое я потратил больше времени, чем на какой бы то ни было другой текст схожего объема в своей жизни.               В итоге я, уподобляясь жене гения, пришел к музыкальному сравнению. «Общая теория» - это нечто вроде сложнейшей симфонии. Наверно, все-таки не Бах и не Бетховен и тем более не Моцарт, а скорее Шенберг, Хиндемит, Стравинский и Шнитке вместе взятые… Перемноженные друг на друга и некий мультипликатор сложности, но и  с добавлением элемента светлого второго концерта Рахманинова, может быть, тоже. Без подготовки и усилия не оценишь, но если потрудишься, то откроются тебе красоты нездешние.
Ну а если бы мы стали добиваться от Кейнса одной фразы, что важнее всего знать, что нужно понимать прежде всего, берясь за чтение его великого труда, то, кажется мне, он повторил бы мысль, которая на разные лады звучит  в тексте «Общей теории»: те же люди, что  продают свой труд, покупают произведенное другими людьми, которые тоже продают свой труд. Все мы одновременно и покупатели, и продавцы. Кейнс цитирует  Джона Стюарта Миллса, (проверить) (а я цитирую Кейнса):  «Все продавцы… неизбежно являются и покупателями. Если бы внезапно можно было удвоить производительные силы страны, то мы удвоили бы также и предложение товаров в каждом сегменте рынка,  и тем самым, мы одновременно удвоили бы и покупательную способность. Каждый…был бы способен купить вдвое больше, потому что каждый вдвое больше предложил бы в обмен».                За что же «воюет» в своей симфонии Кейнс? И против чего ополчается? Против безработицы, разумеется, но еще один его «враг» - это процент. В значительной мере книга о том, как ограничить его власть над деньгами, капиталом, обществом, людьми.              Кейнс доходит даже до того, что (не без некоторого своего скрытого юмора, небольшой фиги в кармане) якобы всерьез объявляет себя поклонником средневековых законов, запрещавших ростовщичество и любые формы взимания процента с одолженных денег. Не по моральным соображениям, а потому, что процент душит инвестиции в производство.
Я решился предложить читателю свой вариант изложения взглядов Кейнса. С огромной долей упрощения, при которой очень много ценного, замечательного, безумно интересного и оригинального, конечно, потерялось. Но уж я старался, как мог – и упростить и в то же время «не выплеснуть с водой ребенка». Задача адова. Но, по крайней мере, представление получите и сможете понять, будете ли вы читать оригинал.
Вот сокращенный вариант статьи в Википедии – из ее особого раздела, который называется «Simple English»  –  «Простой английский»: нечто для чайников.
«Кейнс сказал, что капитализм – хорошая экономическая система. Но в ней иногда бывают проблемы. Люди теряют работу, бизнесы закрываются. Люди не могут работать и не могут тратить деньги. Кейнс сказал, что правительство должно вмешаться и помочь людям, не имеющим работы.  Правительство может одолжить денег и дать людям работу…  Тогда они смогут опять тратить деньги и покупать вещи. Это помогает и другим людям найти работу… Идеи Кейнса не нравятся  консерваторам, либертарианцам и поклонникам Австрийской экономической школы.  Они говорят, что вмешательство правительства не помогает капитализму… что  если правительство одалживает деньги, оно забирает их  у бизнесов…. Они говорят, что экономика может выздороветь без помощи правительства».
Простенько? Примитивно? Может быть, но в каком-то приближении этот текст передает суть центральной идеи «Общей теории занятости, процента и денег». И адекватно воспроизводит главный аргумент ее критиков справа. Но ни слова о критиках слева.  С точки зрения последних, Кейнс развивался в «правильном направлении», но чуть-чуть не дошел, не дозрел – до понимания марксизма. (Ну что делать, ну не хватило ума человеку, куда уж ему…).
Но в целом « раздел для простаков» ухватил суть – если уж надо так, жестоко,  упрощать. Но я уверен, что мои читатели хотели бы все же более высокого уровня. Ведь в сложности «Общей теории» есть своя красота. И огромное количество интересных, оригинальных, может быть, и до сих пор не до конца оцененных человечеством идей.   Я уже уподоблял этот труд сложнейшей, неземной, прекрасной симфонии. Но, коли уж речь зашла о писателях и драматургах, то  можно по ассоциации сравнить ее и с многоактной драмой.               Но кто в таком случае действующие лица этой пьесы?
Главная  злодейка  - госпожа Безработица, в ней находят свое отражение все проблемы и болезни рыночной экономики и общества. Ее бурный рост – предвестник стихийного бедствия, зовущегося  Кризисом.  Кризис – это состояния чистилища для всего общества, откуда может открыться и дорога в ад Депрессии.
Пособница Безработицы – коварная соблазнительница мисс Процентная Ставка, драматург мечтает о временах, когда ее практически не будет (будет равна нулю или меньше). Но пока такое не достижимо, надо стремиться максимально обуздать ее, пригнуть пониже. Потому что когда она высоко задирает свой нос, то неизбежно конфузится и начинает хиреть легко уязвимый, быстро худеющий мистер Потребительский Спрос,  теряет вес и впадает в депрессию госпожа Инвестиция и как на дрожжах растет и пухнет злая  Безработица.
Потребление и Инвестиция вроде бы сестры, но они обладают магической способностью объединяться, сливаться, превращаясь в  героя по имени Эффективный Спрос, который отважно и решительно сражается против тирании Безработицы. Но чтобы набрать должную силу, ему нужна поддержка Дирижера – государства, который может дать ему силу, взмахнув за кулисами своей волшебной дирижерской палочкой.
Конечно, положителен и работяга герр Капитал, создающий блага и ценности этого мира, хоть и делающий это бездумно, не догадываясь, кто его настоящий друг, а кто – враг.               Мсье Деньги – персонаж нейтральный. Может служить и добру, и злу, ему, цинику,  все равно. Но тем не менее – это очень важное действующее лицо всей драмы, от его веса (массы тела), и скорости, с которой он движется-вертится, зависит очень многое, а потому ему принадлежит  большая,  заметная роль.               Кроме того, он – объект  сатанинской, губительной  страсти, корежащей жизни людские  – любви  к Деньгам, особенно к наличным.
Кейнс, разумеется, таких слов как «страсть» не употребляет, он пишет о  «предпочтении ликвидности», могущем при некоторых обстоятельствах играть роковую роль. Еще один его любимый термин звучит так: «склонность к потреблению».  И вообще один из важнейших выводов, к которым приходишь, читая «Общую теорию» - на самом деле экономика это не про цифры, а про психологию.
Вновь и вновь Кейнс подчеркивает важность попыток отгадать будущее, «ожиданий». Например, на какую доходность рассчитывают предприниматели от вложенных инвестиций? А от банковского вклада или от облигаций? Каковы ожидания изменений в процентной ставке? Или – какого ожидают люди движения цен и заработных плат, чего ждут в ближайшем будущем – дороговизны или снижения цен? От этих массовых настроений зависит, куда пойдет экономика – вверх, к сияющим высотам очередного подъема и стойкого роста. Или покатится вниз, в пропасть рецессии, а то и в ад депрессии.               80 лет спустя в этом смысле ничего не изменилось, разве что масштабы. В казино теперь играют не на миллионы, а на миллиарды и триллионы.  И результат не то, что нехорош, а просто катастрофичен: чреват непредсказуемыми и, возможно, ужасными последствиями. Например, эти опасные игры резко обострили последний кризис 2008-2009 годов, поставив мир на край депрессии.
И вот еще какой термин придумал Кейнс:  «animal spirits»  –  «дух зверя» или, если переводить благообразнее,  «животные начала». Из-за них люди ведут себя  нерационально, что бывает худо, но с другой стороны, они же могут служить спасением для всего общества, когда надо, вопреки пессимистическим прогнозам, и иногда даже логике, нырнуть с головой в омут, надеясь выплыть с призом в руках, поддаться азарту предпринимательского риска. Иногда, в разгар жестокого кризиса,  на эти самые «животные начала» – вся надежда.
О  Кейнсе всегда вспоминают не в благополучные тучные годы, а именно во времена кризиса и падения уровня жизни.
Но что там конкретно прописано, в этом самом кейнсовом спасительном рецепте?  Главное его лекарство (произнесу еще раз)  зовется Эффективным спросом. (Да, да, тот самый отважный герой-враг безработицы). Но что это за чудо такое, из каких целебных ингредиентов он состоит? Это – расходы общества на потребление  плюс расходы на новые инвестиции. (Можно ведь считать, что и инвестиции – это своего рода спрос – на капитал, на то, что называется «факторами производства»). На инвестированные деньги предприниматель должен арендовать землю и помещение, нанять рабочую силу, закупить станки и запчасти к ним и так далее. Но это все можно считать тоже своеобразным спросом. Которому самое место встать рядом с деньгами, расходуемыми населением на покупку потребительских товаров и услуг, то есть на то, что зовется потреблением. Эти потребительские деньги, стимулируют предпринимателей на расширение производства, на создание дополнительных рабочих мест.
И то, и другое вместе, именуемое Эффективным спросом, и определяет, по Кейнсу, объемы производства и занятость. Когда пугливый потребительский спрос, начитавшись бульварной прессы, начинает хиреть, безработица начинает расти. И тогда это хирение одной половины Эффективного спроса можно и нужно компенсировать наращиванием второй его «половины» – капитальными инвестициями. Тогда удастся остановить рост безработицы, и, положив деньги в карманы рабочих, поддержать тем самым и спрос потребительский. Нужны новые вложения в капитал, в производство. Если частный сектор с этим не справляется, то ему должно придти на помощь государство. И это будет вовсе не социализм, а усовершенствованный капитализм.
Крупномасштабная скупка центробанком облигаций – это классическая кейнсианская мера. Она ведет к падению цен на облигации, а значит, и к снижению процентных ставок. Поддержание учетной ставки на низком уровне, увеличение денежной массы в обращении, госфинансирование, если нужно, то и в долг – это все завещанные Кейнсом рецепты спасения от кризиса. Коекто ворчит: все равно от болезненных последствий спада не смогли избежать. И это правда. Но можно предположить, что без кейнсианских действий, кризис мог быть куда более жестоким, мог даже перерасти в длительную депрессию. Между тем все происходит точно так, как это и предсказывал Кейнс: скукожившаяся было экономика начинает снова потихоньку расширяться. И, получив первые хорошие новости самые рисковые из предпринимателей, те из них, что наделен «животными началами», снова как в омут с головой бросаются в создание и расширение производственных мощностей, а значит, и нанимают все больше рабочих. Можно надеяться, что порочный круг кризиса разорван. Если политики не наделают ошибок и не случится непредвиденного форс-мажора, то, скорее всего, начнется новый подъем. (До поры до времени, конечно, ведь цикличности рынков никто не отменял).

Все они – неоклассики, монетаристы и нео- и посткейнсианцы,  при всех своих спорах и разногласиях,  оказались трогательно едины в одном – неспособности предупредить население о надвигающейся буре последнего кризиса. Причем не то, чтобы они от нас что-то такое скрыли. Нет, лучшее доказательство тому – в факте, что никто из них не разбогател на наших глазах. Как известно, если прикуп знать, можно не работать – а в данном конкретном случае даже приблизительное представление о времени и масштабе кризиса позволило бы без особого труда сделать на нем гигантское состояние.
Где же вы миллиардеры и мультимиллионеры, вылупившиеся из экономистов? Но кейнсианцы могут, по крайней мере, указывать на своего основоположника, как на конкретный, хотя уже и далекий пример совпадения теории с практикой.
В 1919 до этого еще будет далеко и раздосадованный инертностью властей и сограждан, а также тщеславным упрямством коллег-экономистов, не желавших позволить ему «сотрясать устои», Кейнс решит показать им, где раки зимуют. Вернее, как знания можно обратить в деньги.
Для начала он отправился на валютную биржу и сделал ставки на движения курсов мировых валют. Он торговал с кредитным плечом - занял позиций на 40 тысяч фунтов, внеся лишь 10 процентов депозита.  Хотя надо вам сказать, что в то время и 4 тысячи были целым состоянием – зарплатой университетского профессора за много лет.            Кейнс выстроил спекулятивную стратегию в точном соответствии со своими теоретическими выкладками, предполагавшими постепенный рост доллара и падение большинства европейских валют.   Через полгода с небольшим он заработал 22 тысячи фунтов на падении французского франка, правда, с долларом не угадал – потерял 8 тысяч. Итого – 14 тысяч чистой прибыли, сделанной из ничего, из воздуха! Вернее, из применения умозрительных теорий.  В 1921 году он перешел на торговлю  хлопком, металлами, резиной, сахаром и пшеницей. Вернее, стал делать ставки на движения цен на все эти товары. Вскоре он уже покупал и продавал акции.
К концу 1924-го созданное на этих спекуляциях состояние составило 57 тысяч 797 фунтов. Он стал не просто состоятельным – богатым человеком. И ведь все это делалось так, между прочим, в перерывах между интенсивной научной и педагогической деятельностью.
Но еще больше инвестор Кейнс развернулся, когда стал казначеем родного колледжа в Кембридже, получив под свой полный контроль весь не великий капитал этого учебного заведения. Но это он до Кейнса был невелик. А потом стал велик. Кейнс принял его с тридцатью тысячами на счету в двадцатых годах.  А когда он умер в 1946-м, то оказалось, что он превратил его в одно из самых богатых частных учебных заведений страны, располагавшее активами на  380 тысяч фунтов стерлингов. И это за период, включавший в себе Великую Депрессию и Вторую мировую войну, события, уничтожившие подавляющее большинство частных состояний. Лондонская биржа рухнула. Доверенный  же Кейнсу капитал вырос за это же время в 12 с лишним раз! И  это при том, что все эти годы колледж прекрасно жил на дивиденды с того же капитала, Кейнс их не реинвестировал.     Так что же – умный, рациональный Кейнс и глупые современные экономисты, которые нам с вами к несчастью достались?
Не совсем так. Кейнс, конечно, велик, но и ему доводилось получать изрядные оплеухи от рынков. Однажды, в самом начале 20-годов,  он оказался разорен – практически банкротом с огромным, многотысячным  долгом. Случилось это из-за совершенно иррационального поведения американского доллара. По всем теоретическим выкладкам, по всем открытым Кейнсом законам и нарисованным моделям, валюта США должна была расти и существенно. Но упорно отказывалась это делать. Вопреки всякой логике и науке. Да плевать хотел доллар на самого умного экономиста на планете и на логику вообще! В то же время и германская марка вела себя тоже совершенно неприлично. Падать, непременно  падать она была обязана, но нет, целых три месяца подряд только и знала, что росла. А игры «с плечом» жестокие – и выигрыш твой может быть велик, но и проигрыш легко может превысить размер депозита. И многократно!
Но у Кейнса к тому моменту уже были богатые поклонники его таланта (включая его отца и друзей). Выручили,  ссудили большими суммами. Да и гонорары от книг помогли. И что вы думаете, Кейнс, обжегшись, прекратил биржевые игры? О, нет, наоборот! Он играл в еще более широких масштабах, но  поменял стратегию  и  быстро отыгрался. Главное, он сделал глубокие выводы из неудачи. Он сформулировал это так: «Рынок может оставаться иррациональным дольше, чем ты сможешь оставаться платежеспособным».  Краткосрочные игры – это лотерея, казино, повезет- не повезет, надежда на удачу. На чудо.  А умные люди в лотерею не играют. Самую рациональную стратегию игры в лотерею, кстати, предложил один неокейнсианец,  забиравший лотерейные билеты у своих друзей и выбрасывавший их в окно машины. Скажите спасибо, говорил он, массу времени вам сэкономил, проверять понапрасну не надо.
Кейнс разработал суперрациональную методологию долгосрочных  инвестиций в индивидуальные компании. Эту методологию позднее в полной мере взял на вооружение американец Уоррен Баффет. И стал, как известно, самым удачливым инвестором всех времен и народов и одним из самых богатых людей мира.   Правда, когда грянула Великая Депрессия, Кейнс чуть было не разорился опять. Притом, что наступление сурового
кризиса он предвидел. Но понадеялся на рациональные действия финансовых властей США, прежде всего Федеральной Резервной Системы. И, увы, ошибся, какая там к черту рациональность…
Если сделать «зум-ин», внимательно рассмотреть с близкого расстояния участников рынка, то выяснится что с рациональностью дело плохо у всех. Правда, благоглупости разнонаправлены и часто гасят друг друга, но далеко не всегда.
Выбор потребителя сплошь и рядом определяется недостатком информации или некачественным анализом, а также устаревшими стереотипами и предрассудками или бессмысленными причудами моды. Тысячи людей боятся летать самолетом и делают иррациональный выбор в пользу наземного транспорта, причем логически они понимают, что риск погибнуть или стать инвалидом тем самым увеличивается. Таких примеров нерационального потребительского выбора – сколько угодно. Иррациональность проявляется и на всех остальных уровнях экономического процесса.
… На поведение инвесторов – причем не только мелких, но и крупных – самым роковым образом влияют не  только нелепые моды, но и слухи, ложные ожидания, паника. Люди норовят продавать  акции, когда «все продают» и покупать , когда «все покупают», хотя чаще всего надо поступать наоборот. Кейнс говорил, что может доказать математически: там, куда рвануло большинство, рациональному инвестору делать уже нечего.       Абсолютно нерациональными действиями кажутся массированные инвестиции нулевых годов этого века в некачественные ипотечные кредиты. Крах был не то что высоко вероятным риском, а  неизбежностью. Этот пузырь  просто не мог не лопнуть по всем законам материального мира. Рассчитывать на другой исход – значило рассчитывать на ЧУДО и только на него. И  именно этим занимались десятки крупнейших западных банков! Причина – жадность менеджеров. Подпадающая под категорию так называемого «иррационального рационального» (теория Брайна Каплана) , согласно которой в обществе существует масса ситуаций, когда люди принимают стратегически совершенно нерациональные решения, обеспечивающие тем не менее  достижение краткосрочных целей.  В данном случае банкиры получали абсурдно высокие премии  за действия, наносившие ущерб стратегическим интересам банка, иногда даже ставившие под угрозу само его существование. (вспомните пример «Lehman Brothers»). Не говоря уже о последствиях для нас, наивных обывателей.
Сугубо нерациональными бывают и решения на государственном уровне.  Например, принятие в еврозону Греции. С самого начала было очевидно, что экономика страны не готова к механизму единой европейской валюты. Рассчитывать на то, что Греция не только не скатится еще ниже, но даже сможет радикально исправить свое положение – было совершенно равносильно ожиданию ЧУДА. Тем не менее, на таком ожидании построили свою политику правительства основоположников еврозоны, за что и расплачивается ныне вся Европа жестоким кризисом. Но это позволяло политикам решать свои краткосрочные задачи, то есть это опять же можно считать примером «рационального иррационального».
Отсутствие какого бы то ни было регулирования на многотриллионном рынке деривативов – это тоже пример из этого же ряда. Равносильно тому, чтобы подбросить вверх  огромное количество острых и тяжелых предметов и, закрыв глаза, сидеть и ждать, что все они каким-то образом упадут мимо. Но именно такая политика «на авось» проводилась развитыми государствами на протяжении многих лет. Но всегда ли иррациональность несет сплошной вред и хаос? Не обязательно.
При полной, машинной рациональности не родилась бы наверно современная энергетика.  Упертые фанатики нефтяной идеи Эдвин Дрейк, Паттило Хиггинс, Джордж Рейнолдс и многие другие жизни свои положили чтобы добуриться до «черного золота» там, где рациональные ученые ее искать не советовали.  Мультимиллионер Уильям д’Арси полностью разорился и даже заложил собственное жилье, чтобы финансировать  поиск нефти в Иране. Кроме него, никто не верил, что там ее можно найти.    Если быть до конца рациональными, то зачем вкладывать деньги в гражданские авиаперевозки, например? Очень нелегко получить приличный дивиденд, с окупаемостью часто проблемы. Практически невозможно было бы найти инвестиции для строительства железнодорожного тоннеля под Ла-Маншем и скоростных железнодорожных веток – ведь они тоже не скоро окупаются, даже при государственных субсидиях и  гарантиях.       Экономический рост во многом – функция одалживания у будущего. Через кредит. Кредит происходит от слова «кредо» – верю. А любая вера не до конца рациональна. Можно говорить лишь о пропорциях – насколько она обоснована. Но все равно потребуется некий процент допущения. «Чую, толковый ты парень… ладно, рискну парой тысяч, хоть и не до конца понимаю, что ты придумал». Эта простецкая фраза на самом деле очень часто отражает суть вполне серьезных  инвестиционных и кредитных решений, принимаемых, в том числе, и крупными игроками. (Тут себя проявляют те самые «animal spirits», о которых вспоминал для описания таких ситуаций Кейнс.
Такая метода частенько ведет к позору и провалу, но бывает, и к триумфам, которых не достичь было бы при торжестве холодной рассудочности.  Да и сами деньги – прежде всего, в головах, психологический феномен.
Наглядная иллюстрация – фетишистская вера человечества в золото. Александр Македонский преуспел как великий завоеватель не только потому, что был отважным и стратегически мыслящим военачальником и сильным менеджером. Но прежде всего благодаря тому,  что ему удалось быстро завладеть большими запасами золота. Что, в свою очередь, позволило ему экипировать большую армию, хорошо платить наемникам и так далее. Но ведь ценность того золота была мифической – не поддерживаясь никакой реальной потребительской полезностью. То есть это была форма кредита, основанная на слепой вере. Кто заставлял людей свято и безоговорочно верить в золото как деньги? А никто, богиз-машины. Это точно не из сферы рационального, скорее из области Чудесного. И без этого ЧУДА – денег и современной финансовой системы, при всех ее недостатках и иррациональности – мы до сих пор обитали бы в средних веках и в натуральном хозяйстве.

Но в таком случае мы приближаемся к весьма опасному выводу. Что экономика по природе своей сущностно иррациональна.  Но столь же очевидно, что в этом безумии, в этой иррациональности есть система, которую мы не умеем вычислить. А не умеем потому, что не можем вычислить свою собственную природу. Ведь экономика, судя по всему – лишь ее отражение.