Я родился в Москве и всю жизнь прожил на одном месте — неподалеку от Белорусского вокзала, издательства "Правда" (теперь "Пресса") и старинного Петровского парка. Окончил литературный класс школы при Академии педагогических наук, факультет журналистики МГУ и аспирантуру журфака по кафедре критики.
В Университете я познакомился с замечательными поэтами — Алексеем Цветковым, Бахытом Кенжеевым, Сергеем Гандлевским (с Александром Сопровским я подружился еще в школе). Мы стали издавать неподцензурный альманах "Московское время". Вышло несколько выпусков, экземпляры разошлись по Москве, попали за рубеж. Двадцать лет спустя один из критиков "Нового мира" назовет "Московское время" бронзовым веком русской поэзии по аналогии с золотым и серебряным.
Но в семидесятые годы мне казалось, что наши стихи не понимают, хотя они написаны в классической традиции. "Но сложное понятней им", — по слову Бориса Пастернака. Я решил объясниться и стал писать критические статьи. Потом наступила перестройка, и я обнаружил, что люди не понимают не только стихи, но и саму жизнь — катастрофичность совершающихся событий. Я начал писать публицистику. Издал немало книг, стал заместителем главного редактора журнала "Наш современник", секретарем правления Союза писателей России, лауреатом литературных премий. А стихи ушли! Так бывает. Так чаще всего и бывает...

Громкие обобщения рискованны. И все же скажу: поэзия — это жизнь. Человеческая жизнь во всем ее объеме — с событийной канвой, страстями, внутренней логикой и стержнем, определяющим "осанку", существо личности. Уходят стихи, и человек меняется настолько, что ему нелегко узнать себя прежнего. А может, это он стал жить иначе — и стихи ушли. В любом случае изменения радикальны.
Лишний раз убедился в этом, просматривая свои старые поэтические тетради. Человек, написавший все это, жил в семидесятых годах прошлого века. Его судьба для меня укор. И одновременно источник вдохновения.
А если уж мы взглянули на автора со стороны, то почему бы не потеоретизировать. Вспомним, когда большинство начинает жить стихом. Лет в четырнадцать-шестнадцать. Именно к этому времени человек сознает себя как личность. Он неповторим, другого такого не будет. И тут же к восторгу примешивается горчайшая печаль — осознание одиночества перед лицом мироздания. Отсюда обостренный страх смерти, свойственный именно юности. Отсюда и пресловутая эмоциональная нестабильность: качели между бурной радостью и унынием.
Именно тогда приходят любовь и стихи. Древний инстинкт самосохранения подталкивает к продолжению рода. И он же диктует первые строки: человек пытается сохранить себя не только физически — в потомстве, но и духовно. Осип Мандельштам отзывался о стихах начинающих с иронией, но и не без грустного понимания: "Ребенок кричит оттого, что он дышит и живет, затем крик обрывается — начинается лепет, но внутренний крик не стихает... Стихотворство юношей и взрослых людей нередко этот самый крик... Слова безразличны — это вечное “я живу, я хочу, мне больно”".
Впрочем, ирония здесь вряд ли уместна. Конечно, подлинному поэту слова далеко не безразличны. Но импульс, одушевляющий начинающего стихотворца, — сказать, пусть даже косноязычно: "Я живу", — в основе искусства.
Мыслитель Яков Голосовкер проницательно заметил: "Убегая от смерти, не понимая ее, человек, борясь за существование, за свою жизнь, устремляется к вечной жизни, к бессмертию". Творчество, как и любовь, — наиболее органичная форма такого устремления. Мыслитель итожит: "Только под углом зрения бессмертия возможно культурное, т. е. духовное творчество".
Так говорит философ. Поэт — проще и задушевнее:

Другое дело, что на склоне лет становится ясна "вся дерзость юных легковерий" (Е. Баратынский). Дети вырастают и разлетаются по свету. Та же судьба и у художественных произведений. В какой-то момент сознаешь: эти книги, эти мысли больше тебе не принадлежат. У них собственное существование. Читатели и толкователи понимают их по-своему, зачастую вкладывая смысл, прямо противоположный твоему. И на уважительные реплики: "Как вы правильно написали" — все чаще поднимаешь брови. Наконец истончается и любовь. Великое чувство, которое — если повезет! — ведет по жизни и поднимает над бытом, неудачами, болью. Руки размыкаются, и человек оказывается один на один с Вечностью. Не этот ли ужас последнего одиночества звучит в поздних стихах Евгения Баратынского и в финальном Adagio Девятой, предсмертной, симфонии Густава Малера. Ну да кто же заглядывает так далеко, когда в юности торопливо записывает первые стихотворные строки!