Любимая, в такие времена,
в такую сучью непогодь и замять,
не дай нам Бог кичиться и лукавить
и выяснять, чья большая вина —

твоя вина, или моя вина,
иль родины злопамятные вины
у нас в крови. Без слез и без запинок
забудь вражду, и да пошлет нам сына
глухая ночь в такие времена…

По сторонам глазея,
шел ротозей Фома,
а мимо ротозея
зима мела, зима.

И все бы ничего бы,
когда б в худых пальто,
знакомые до гроба
неведомые кто

смеялись и совели,
навстречу шли и шли
и пели, что умели,
и врали, что могли.

Да разве их осудишь,
раз ветер: ги да гу,
пусть кутаются люди
в белую пургу.

А если ветер тише,
то видит ротозей,
что голуби на крыше,
как пряники в безе.

И, значит, все в порядке,
и, к тополям влеком,
играет ветер в прятки
с нездешним языком.

И ротозею надо
все видеть, все учесть,
от запаха до взгляда
заметить все, как есть.

А если его слушать,
то снег, к примеру вот,
воистину из плюша —
и негр наоборот.

А если на арапа,
то черной рощи вид
походит на арабский
сутулый алфавит.

И это все, в чем смыслит
Фома, как не пляши,
такой уж образ мысли,
такой уж строй души.

Так, слушая, глазея,
Шел ротозей Фома,
А мимо ротозея
Зима мела, зима.

И без забот, без денег,
Сейчас и через век
Фома — чудак, бездельник,
Прекрасный человек.

Читаю книжки, любят гири
подбрасывать, шутить подчас, —
их много, все они другие,
чем те, что были в прошлый раз,

хотя похожи, я их вижу,
когда, куда бы не иду:
дают курить, смеются, дышат,
подметки режут на ходу.

Берут закуски, скажем к маю,
на случай вспоминают мать, —
так смотрят, так все понимают…
И всех их надо понимать…