есть белое до снега полотно,
обёрнутое вдоль твоих локтей,
и есть истосковавшееся дно
по их прикосновениям костей,
есть высшие дома и поздний час,
и череп твой в венце из светлячков,
и всё ещё сближающие нас
ночные вереницы дурачков,
зачем ещё и долго ли гореть?
пропитанный маслами есть фитиль,
обёрнутому в ночь ему не преть,
пока в костях есть приторная гниль,
нездешнее стремление к тому,
чья чувственная косточка колен,
прижавшаяся к сердцу моему
обёртывает в рёбра, словно в плен,
есть связь невыразимой глубины,
и звёзды немерцающих монет,
и в холоде их снежной белизны
есть всё, что есть...
тебя вот только нет!

так пусто не бывало никогда,
душа моя тоскует, словно рвётся,
и ждёт, что утешения вода
в неё с ладоней Господа прольётся,
хотя и незаслуженно. Вдали,
за сотни городов от смертной скуки
морские принимают корабли
всех пристаней протянутые руки,
небесная склонённая доска
ломает много лет Твои предплечья
— и оттого опять весной тоска
оплакивает холодом увечья,
но сможет ли Твоя рука принять?
достаточно тверда для этой ноши?
ведь если ей печали не объять,
она меня задушит и раскрошит,
тоска уже не сможет не прийти,
но с нею будет также одиноко,
как месяцу, понявшему в пути,
что он взошёл на небо раньше срока,
так что же делать с этой пустотой?
и кто теперь, Господь, в печали вспомнит,
пока душа моя грустит с надеждой той,
что всё Твоя любовь собой восполнит?

на бёдрах удержали пояса
две лошади с железными боками,
на нас смотрела рыжая лиса
и кошка с человечьими руками,
мы были синим птицам чужаками
пока они летали в волосах,
в твоём играли стонущем костюме;
и руки притаились в поясах,
как мыши в увлажняющемся трюме...
дельфины разбивали от тоски
лоснящиеся морды о салфетки,
а рыбы бились, как твои виски,
в заброшенной навек рыбацкой сетке,
и псы пришли на это посмотреть,
а я — так отвернулась от позора,
ты хочешь этот пояс отпереть
напомнив мне не взломщика, но вора!
мне стыдно, и волчица голодна,
и звери раскрывают жадно пасти,
и если есть у вечера вина
— она в неутоленье нашей страсти,
— и это змей приводит в чёрный гнев
— животные тобою оказались,
— и вышел из тебя мохнатый лев
и псы ему, как богу, поклонялись!
но вдруг встаю, ломая полюса,
хоть и не стою твоего мизинца,
прогнав коней, снимаю пояса,
но поздно, и проклятая лиса
меня уводит с твоего зверинца.

Господь, Твоя задумка нелегка,
раз смотришь фильм
со мною в главной роли,
где верно всё по чьей-то доброй воле,
всё так, как и должно оно идти,
но это там, вверху, в Твоём кино,
в котором никогда не ошибаюсь,
а здесь, внизу, извилисты пути,
и я с них, словно в пропасти, срываюсь,
поэтому задумка нелегка,
прости, Господь, но дъявольски обидно:
что гневно бросил в спину облака,
из-за которых- мне Тебя не видно,
но более прости за глухоту,
за глупость, от которой нет укрытий
— пройти бы жизнь свою: совсем как ту,
которую задумал для меня...
но я иду,
всё также искажая ход событий.