Он не носил декоративных лаптей на манер заморских калош, называя их землеступами, не щеголял в татарской косоворотке, почитая её частью исконно русского народного одеяния, и не заискивал с любителями народа из аптекарского сословия. При желании он мог сойти за богатыря-гвардейца, при необходимости – за скучающего европейца. Потехи ради он перекидывал двухпудовую гирю через крышу флигеля, в котором написал практически все свои древнерусские трагедии, повести, былины и поэмы.
Заслуг его перед отечественной словесностью не счесть, тем более, что их никто и не считает. Мы слишком богаты: "Земля зело обильна, порядка ж нет как нет". Это его слова.
Они задумывались как смешные. В отличие от своих вечно серьёзничающих приятелей-славянофилов, Алексей Константинович умел смеяться как никто. Наверное, именно поэтому ему выпала высокая честь крестить самого Кузьму Пруткова. Я даже подозреваю, что именно А.К. Толстой как знаток разного рода приворотных зелий подсыпал в крестильный чан генерала русского смеха той самой знаменитой травы мудрости – крестничек, во всяком случае, удался на славу, да так, что со временем даже запоходил на своего восприемника из купели и внешне.
Впрочем, может быть, это последнее уже и присочинили злые языки.
Важно другое – при видимом обилии казённых и юбилейных реверансов, отпускаемых время от времени покойному поэту, никогда не упоминалось об одном очень значительном, на мой взгляд, измерении его судьбы и творчества.
В А.К. Толстом все видели то, что хотели: социал-демократы – обличение деспотизма и ужасов опричнины, почвенники – былинную Русь и её богатырскую волю. Одни лишь провизорские сынки не видели в нём ничего, и, даже сменив колбы и реторты на гусиные перья и чернильницы, продолжали пребывать в полном неведении относительно автора трагедии "Царь Фёдор Иоаннович".
– Как "кто"? Пушкин, разумеется, там же "про Годунова". Так бы оно и катилось по наезженной некогда, но всё более и более глохнущей в буйной зелени колее, если бы не одна загадка – загадка поэта Александра Блока, загадка того нового "лирического измерения" России, которого масштабом стал он сам, но которое у нас почему-то по старинке упорно продолжают связывать с Русским символизмом вообще.
Оно не могло вырасти на пустыре. Стали искать – А.Фет, Вл. Соловьёв.
Мало... Западные мистики и русские хлысты. Всё равно мало...
Блок не работал вчерне, он использовал уже готовые словесные формулы. Где он их черпал? Помогла "литературная бухгалтерия" – текстология.
Выяснилось, что Георгий Иванов, вслед за Блоком зачарованно повторявший: "Дева света, где ты, донна Анна, Анна, Анна?.. Тишина", – был, оказывается, даже не вторым, а третьим эхом в извилистом русском лабиринте этой нерусской темы.
А первым, как вы уже догадались, – А.К. Толстой.
– Да, но как же Пушкин? – так и слышится мне всё тот же неотвязчивый голос.
– Поясняю, дело в том, что пушкинский Дон Гуан – просто озорник и плут, в то время как Дон Жуан Толстого (а после и у Блока) – мученик на Земле, и за душу его воюют сонмы бесовской прелести и Ангелы Божьи.
Те, кто и теперь не увидел разницы, могут смело возвращаться к своим порошкам и пробиркам – русской литературе от этого не убудет. Остальных приглашаю последовать дальше.

 
В фаустовской завязке толстовской трагедии лежит драма великой души человеческой в самый момент своего рождения положенной на весы Божьи – души Дон Жуана. Враг человеческого спасения и обольститель в борьбе за эту душу прибегает к уловке, превосходящей все прежние коварства.
Начитавшись, видно, модной в ту пору немецкой философии, он делает всю жизнь великого любовника сплошной пыткой… идеалом.
Господь попускает сатане на мгновение показывать Дон Жуану в каждой встреченной им женщине её идеальный образ, и тот становится заложником своего мучительного дара видеть в каждой цветочнице Еву. Вся его жизнь превращается в погоню за недостижимым.
Как определил это другой поэт: "Дон Жуан ищет женщину, а ему попадаются одни бабы…".
В романтической развязке этой жизненной драмы уже проступают и позднейшие черты блоковской Донны Анны, но ещё не слышится шагов Командора – той каменной поступи возмездия, что наполнит своим подземным гулом и грохотом весь ХХ-й век русской лирики.
"Что-то рушится…" – только и смогут предположить о причинах этого гула наиболее чуткие из современников. "Семья, традиция…" – печально подтвердят наиболее мудрые. И только совсем немногие… промолчат – о том, что рушится это великая русская мечта (проречённая уже былинным Ильёй Муромцем, когда он ещё только-только слазил с печи, да так перепугавшая в ту давнюю пору прозорливых калик перехожих, что те сразу поубавили ему силы-то его богатырской) – мечта "небо на землю свесть" и отныне небесным-то на земной, стало быть, манер пользоваться.
А вот у века XX-го уже не сыскалось ни волхвов, ни умов, чтобы сделать укорот детинушке. Ну да песня эта известная…
Важнее другое – губы стынущего на всеевропейском ветру русского поэта (Георгия Иванова), как раз "детинушками-то" из своего дома и выгнанного, ещё и в тридцатом году страшного этого века всё также зачарованно шепчут вслед за Блоком: "Донна Анна! Нет ответа. Анна, Анна! Тишина".

Наверное, было бы непростительной глупостью нам делать виновниками российских бед поэтов. Хотя сами-то они (символисты, во всяком случае) и считали себя (и во многом небезосновательно) мистическими прародителями Русской революции. Тем не менее, не одними плевелами оказалось усеяно возделанное ими поле. Гениальная мысль Блока про "дитя Гоголя" – тоже взросла там. Вкратце – это мысль "о России, приснившейся Гоголю", небывалой, но той, которую все мы так ждём и жаждем. В конце концов, ведь это единственная наша сказка: "Ночь. Мерно жующие волы. Необыкновенные, яркие южные звёзды. И нежная мягкая речь, доносящаяся из темноты: – Что же спеть тебе, моя ясная панночка?.."
И Блоку было от кого узнать про это тайное завещание Гоголя, потому что "душеприказчиком" общенационального русского гения как раз таки и оказался, как вы снова уже догадались, А.К. Толстой. Последний, если можно так выразиться, совершенно очевидно наследовал и комическому, и мистическому (сравните "Портрет" того и другого) дарованию Гоголя, и стал совершенно очевидным "мостиком" оттуда в наш с вами, совсем ещё недавно отшедший в вечность, XX-й век.
Да, это оказалась не простая дорога, и свидетельство тому – изломанные судьбы поэтов, торивших её, начиная с самого "отца-основателя". Но это тоже наша дорога. И не нам судить уже прошедших ею, а теперь, быть может, ожидающих и нас – там, за поворотом, откуда ветер изредка доносит звуки нежной южнорусской речи, мерного жевания волов и великую тишину украинской ночи…