Не сказать, не исплакать слезами,
Как за ласку твою и приют
Обокрали тебя. Истерзали,
Оболгали и в душу плюют.

Да еще за коварную цену-
О, как замысел черен и лих!-
Совращают тебе на измену
Сыновей простодушных твоих.

Чередой на трибунах мелькая,
Все талдычат, талдычат одно:
Что такая, мол, ты и сякая,
И уже не поднимешься…Но

Ни лукавым волхвам, ни премьерам
Я не верю. Вранье и вранье!
И не рушится чистая вера
Только в светлое имя твое.

Были, были пророки иные!
И недаром их помнит народ:
«Да останься уезд от России,
От уезда Россия пойдет!»

Сказал он: «Сегодня полвека, Танюша».
«Я помню», — ответила тихо она.
Стоял на столе незатейливый ужин,
И свадьба была без гостей и вина.

Спросил: «Почему же ты плачешь, Танюша?»
«Знать, слезы не вышли», — сказала она.
«А много ль дано их на женскую душу?»
«До смертного часу не высушить дна».

«О чем же теперь ты горюешь, Танюша?
Какая с тобой приключилась беда?
Обидели дети? А может, недужишь?»
«От века птенцам улетать из гнезда.

От века у старости хвори — подруги,
И людям от века встречаться с бедой.
А плачу о том, что черны мои руки,
И выцвели очи,
А ты… молодой».

И долго она за него говорила
И ласковых слов не жалела в ответ.
За горькую долю свою не корила
И лишь за молчанье корила портрет.

Апрель!
С рассвета до заката
Бурлит сердитый ледоход:
Сура работает, как трактор,
На берега сгребая лед.
Ломает старые границы…
Звенит и пенится вода,
Сверкает ярко и дымится
Ее живая борозда.
Над поймой чибисы кружатся,
Чирок отчаянно кричит,
И звонко в борозду ложатся
Зари хрустальные лучи.

Почему всю жизнь по краю
Черной пропасти хожу?
У чужих костров сгораю,
Дома в сумерках сижу?

Лишь звезда мне грустно светит,
Как космический маяк.
Почему мне не ответит
На вопросы красный мак?

Почему молчит рябина
Над колодезной водой
И порою как чужбина
Отчий край, где снег седой,

Где от солнца золотого
Не добреет ворон злой,
Где у речки я готова
Стать морщинистой ветлой?

Мне б ронять в осенней стуже
В речку желтый лист сухой.
Почему мой смех снаружи,
А внутри лишь стон глухой?

Отрывки мыслей в голове седой.
Их не сложить мне воедино.
И уходящая картина
Мой будоражит взор слепой…
Вновь снег, вновь холод, вновь покой.

Не дым то над домом клубится,
не ветер ютится к земле —
То старая Память-птица
поет, растворившись во мгле.

Поет о зеленом саде
в сиянии прошлых лучей,
о яблочно-грушевом граде,
о ясности прошлых ночей.

И было тогда так тонко
и живо качание трав,
как виденье мира ребенком,
как мая смущенного град.

Теперь тебе долго снится
тот сон в предрассветной мгле.
Тебе здесь, надеюсь, спится
спокойно в родной земле.

Когда есть тот, кто может поддержать,
становится возможным невозможное.
К мечте своей шагами осторожными
ты начинаешь ближе подступать.

Когда есть тот, кто может объяснить,
становится понятным непонятное.
Идеями горишь незаурядными,
которые желаешь воплотить.

Когда есть тот, кто может подсказать,
все двери для тебя вдруг открываются,
и столько смыслов разных появляется,
и в «можно» превращается «нельзя».

Когда есть тот, кто может растоптать,
с три короба наврать и плюнуть в душу, —
позволь-ка мне вопрос один задать:
действительно ли он тебе так нужен?

В маленьких домиках свет горит
И ничего необычного.
Там каждый по-своему знаменит
И счастлив до неприличия.

А пахнет предательством и войной
И дружбой плохого качества.
За каждой выстроенной стеной
Истина чья-то прячется.

Но, если стены убрать на миг,
Странное выйдет зрелище:
Будто бы демон в нутро проник
И обнажил убежище

Страхов, фантазий и пустоты,
Скрытых за безразличием —
Все обязательные черты
Человеческого обличия.

Нищий художник напишет фарс
С шапкой, набитой мелочью...
Только бы в домиках свет не гас,
А остальное — мелочи.

Дед говорил, не горячась,
Слова с ленцой текли за мыслью;
Рука тянулась – от плеча
И вверх – к виску – беспалой кистью.

Потом опять к плечу рука,
Чуть задрожит и вверх – обратно…
Любил я слушать старика
По вечерам невероятно!

Бывало: бабка на покой,
Задернет только занавеску,
Как дед кивнет мне головой:
– Ужо приду... – не спи, мол, дескать.

Вот сядет (скрипнет табурет),
И щелкнет крышка портсигара.
И вот мы вместе – внук и дед,
Мужчины – маленький и старый.

Дед часто открывал сундук
И говорил чуть-чуть устало:
– А вот давай посмотрим, внук... –
И брал альбом в обложке алой.

Семейный старенький альбом
Из пожелтевших фотографий…
Сиренью заслоненный дом.
Отец в сатиновой рубахе.

Вот мама – в бочке, у крыльца,
Купает старшую сестренку.
А вот и тот портрет отца –
Последний – перед похоронкой…

Ах, как грустно жить на свете
Здесь, у рощи на краю,
Где с утра цыганский ветер
Скрипку пробует свою.

И, с унылым завываньем,
Монотонный этот звук
Духом вечного скитанья
Наполняет все вокруг.

Все, что было – словно снится,
Жизнь уходит из-под ног,
И душа моя кружится,
Как оторванный листок.

И за желтою метелью
Я слежу во все глаза,
Словно я и в самом деле
Поднимаюсь в небеса.

И за мной с прощальным стоном
Улетают от земли
Осыпающихся кленов
Золотые журавли.

В такую глушь как занесло меня?
Ни дерева здесь не видать, ни пня,
просвета нет, нет никакой дороги…
Жгутом колючим хомутают ноги
тугие плети сизой ежевики.
Хоть надорвись, заглушит зелень крики —
стеной — кустарник лоха и лещины,
подрост ольхи, черемухи, осины…
Здесь мрачно, сыро, так серо и душно!
Не знаю, как покинуть эту кущу.
Как будто после гибельной стихии
лес измельчал и птицы поутихли.
Но и сюда спускаются стихи из
небесных палестин — по паутинке.

Казалось бы, все в Пензе не хитро:
Купеческие домики по ходу,
В ней не найдешь трамваев и метро –
Уютней здесь и проще пешеходу.

Но как в себя мне хочется вобрать
Ее базар с толкучкою негромкой,
И с музыкантом вместе поиграть
Внизу Московской, в скверике укромном!

Пусть кто-то озадачен, вдаль спешит…
Но кто-то шаг замедлит свой вальяжный,
Прислушиваясь к песенке «за жизнь»...
И твой земляк тебе спасибо скажет

За то, что ты, такой же, как и он —
Обычный работяга… не столичный.
И благовест прольет свой долгий звон,
Наш скромный дар приняв и возвеличив.

Мигнет над Пензой быстрый самолет —
В ответ ему с земли помашем гордо!
Ведь в наших венах город наш течет —
Дыханьем неба, света и восторга.

Характер русский – формирует климат.
Пусть вечно выживаем – но живем!
Сохой вспахали до камней суглинок –
И он нам заменяет чернозем.

Рвем жилы, выкорчевывая сосны,
Чтоб на новине вызревала рожь.
И день порою знойно-сенокосной
Перед грозой на смертный бой похож!

Привычны к бедам мы с времен Батыя,
Где город был, там пепел и зола.
И пусть от ига низко гнется выя,
Зато целей бывает голова.

То втопчем в грязь, то запоем осанну.
И грешен всяк, лишь на духу спроси.
Мы верим только князю Александру:
«Не в силе Бог, а в правде на Руси!»

Князь твердил слова молитвы,
Крест меча в руке сжимая.
Волновалось поле битвы,
Грудь высокую вздымая.

Напряглись тугие жилы.
Кровь бурлила, закипая!
Справа — русские дружины.
Слева — полчища Мамая.

Засверкали стрелы молний.
Тучи мчались, багровея.
Понеслись навстречу кони
Пересвета — Челубея!

Копья их скрестились в схватке.
Так явилась Русь на свет.
Челубей истлел в распадке.
В рай вознесся Пересвет!

Весна – ты близко! Ощущаю
Твою загадочную синь.
Друзья, ко мне, на чашку чая!
Поручик, троньте клавесин.

Сыграйте что-нибудь такое...
Хотя б старинный мадригал.
И переполненный бокал
Я двигал звукам в такт рукою.

Гас вечер... Стаи черных птиц
Вещали сумерек истому.
Меж аксельбантов и петлиц,
Ты шла, ступая невесомо.

Присела около меня:
«Мой друг, темно, зажгите свечи...»
И вот на худенькие плечи
Упал тяжелый сноп огня.

Я звякнул шпорами, и мы
Плывем тихонько по гостиной.
На прóводах своей зимы
Танцуем этот вальс старинный.

И с заалевшего лица
Не сходит странная улыбка.
Все в мире призрачно и зыбко,
Лишь отбивают такт сердца.

Трубач тревогу протрубил,
И суета на коновязи...
«Здраст...! Ваш...!» – фельдъегерь отрубил,
А сапоги в дорожной грязи.

Растает полк в объятьях тьмы.
Мой друг, наш след залижет заметь...
Но пусть твою тревожит память
Печаль о прóводах зимы.

Самые слабые мне помогали —
Пенсионеры, дедули-бабули.
Самые сильные не помогали;
Гнули меня, но пока не согнули.

Самые верные были со мною,
Даже когда небогатый излишек
Кончился и надо мной стороною
Клин прокурлыкал печальных рублишек.

Самые мудрые не поучали,
Были — сердечные, добрые — рядом.
И не пытали пустыми речами,
Но согревали участливым взглядом.

Самые смелые не восхищались
Собственной доблестной смелостью — даже
Сильно и необъяснимо смущались,
Точно испачкавшись в пепельной саже.

Самые громкие — тихие речи.
Тихие речи грохочут набатно.
Самые близкие люди — далече.
И никогда не вернутся обратно.

Я когда-то жил в Тамбове.
А теперь обжил Быково.
Мне переезжать не внове.
Переехал. Что ж такого?

Я когда-то жил в Одессе.
А теперь обжил Быково.
Оле, милой поэтессе,
Тоже здесь легко, фартово.

Я когда-то на Арбате
Жил. Теперь обжил Быково.
И доволен жизнью, кстати.
Дома не хочу иного.

Я когда-то жил в Берлине.
А теперь обжил Быково,
Где синицы на рябине
И сосна взлететь готова.

Я когда-то жил в Женеве.
А теперь обжил Быково,
Где вальяжно на пригреве
Ходит по траве корова.

Я когда-то жил в Париже.
А теперь обжил Быково.
И к земле я стал поближе.
А земля — всему основа.

Я когда-то жил в Чикаго.
А теперь обжил Быково,
Ощутив как дар, как благо
Теплоту родного крова.

А в Быково все толково.
Не могу в тоску здесь впасть я.
Дом. И дверь. Над ней — подкова.
А подкова — символ счастья.