Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


Проза


Игорь ХАРИЧЕВ



Желатель справедливости

Как вы думаете, легко ли живется человеку, страстно желающему справедливости? Должен сообщить вам, что нет. Ясное дело, в России вообще мало кому живется легко. И уж, конечно, тяжелее всего тем, кто борется за справедливость. Но борются революционеры или правозащитники. А я всего лишь желаю, чтобы она была. И время от времени пытаюсь отстаивать ее. Я — желатель справедливости. Хотя и через это приходится страдать.
Недавно я в поликлинику ходил. В боку что-то колоть стало, в правом. Записался к терапевту. Сижу у двери. И ясно слышу, что за ней враги вовсе не о болезнях говорят, а о том, как дела с детьми, как сын одной из них со своей женой ругается, а внук другой плохо учится, и о прочей такой чепухе.
Я конечно понимаю, что если бы высидел-вытерпел-дождался, когда они наговорятся, приняли бы меня нормально. Только я молчать не могу, если вижу несправедливость. Тем более, что разговор этот грозил до вечера затянуться. Заглянул в кабинет и говорю: «Что же вы в рабочее время личные разговоры ведете? Если бы еще очереди не было. А тут очередь. Люди ждут. А вы на личные темы беседуете». Терапевту, конечно, мои слова не понравились. Мрачная такая стала, говорит строго: «Дождитесь, когда вас пригласят». Но разговор они закончили быстро. Минуты не прошло, как та, другая, которая была на приеме, выпорхнула из кабинета, а из-за двери прозвучало: «Заходите». Я зашел. Она пренебрежительно глянула на меня и этак сухо произносит: «Садитесь. На что жалуетесь?» Сел я, принялся объяснять про свой бок. Она выслушала и весьма небрежно: «Разденьтесь по пояс и на кушетку ложитесь». Я разделся, лег. Она потрогала вяло мой живот, спрашивает: «Пьете?» Кто же у нас в России не пьет? Разве что вконец больные и чокнутые. «Пью, — говорю. — По праздникам». «И часто у вас праздники?» Ишь куда завернула. Алкашом пытается выставить. «Простите, но я не из тех, кто каждый день пьет. Два-три раза в неделю, не больше». Она прямо вскинулась: «Вот вам и причина. Потому печень и увеличена. Необходимо бросить пить». Вот так вот! Бросить! Я помолчал, потом спрашиваю: «И по праздникам нельзя? По большим». «Нет, — говорит очень сурово. — Нельзя. Если хотите до старости дожить».
Кто не хочет дожить до старости? Все хотят. Так что я теперь не пью. Одно мучает — подозрение, что эта доктор обманула меня. Чтобы отомстить. И если так, то я страдаю за мою любовь к справедливости. Впрочем, для меня это не впервой. Были проблемы на работе, с соседями и еще во многих местах. Сотрудники жилищно-эксплуатационной конторы пугаются, увидев меня — я им немало крови попортил в борьбе против завышения квартплаты. И в соседнем магазине, где порой подсовывали некачественные продукты, меня хорошо знают. Отстаиваю в меру сил справедливость. Но все это мелкие пустяки по сравнению с тем, что произошло недавно.
Шел я вечером по Тверской. Никого не трогал, думал о своем. И вдруг вижу какое-то копошение людей впереди, неподалеку от памятника Маяковскому. Люди в шлемах, одетые в камуфляж, грубо волокут других людей, одетых в обычную одежду. Поначалу я не слишком обеспокоился: тащили молодежь, хотя и не церемонясь. Наверно, хулиганили, вот и доигрались. Но тут старичка потащили, причем двое в камуфляже волокут его под руки, а третий дубинкой по спине охаживает. Тут уж я возмутился. Подскочил, кричу: «Что вы делаете?!» А этот, с дубинкой, повернулся ко мне и давай меня бить. По голове, по плечам, по рукам, которыми я прикрывался. Больно, знаете ли. А чуть позже схватили меня двое, руки заломили, поволокли. Я кричу: «Меня за что?! Я мимо шел». А они будто не слышат. Роботы какие-то, а не люди.
Короче, оказался я в автозаке. Это автобус, вроде бы обычный с виду, но внутри часть его отделена от другой металлической перегородкой и металлические сетки на окнах. Меня толкнули в дальнюю часть автобуса, где уже находилось человек десять, большей частью молодежь. Пристроился я на сиденье. Руки и плечи болят от побоев. Смотрю, сидит рядом тот самый старичок, за которого я вступился. Говорю ему: «Вы тоже мимо проходили?» «Нет, — говорит он гордо. — Я в акции протеста участвовал». Во как!
Прибавили нам еще человек десять, которым уже пришлось стоять, и мы поехали. Я в тревоге спрашиваю: «Куда нас везут?» «В отделение полиции», — отвечают мне. Я смотрю на лица людей, окружающих меня. Нормальные лица, вполне интеллигентные и вовсе не испуганные, не растерянные, а воодушевленные. Похоже, эти люди были готовы к тому, что произошло.
Я спрашиваю соседа: «Вы против чего протестовали?» «Против нынешней власти», — говорит. Я так высоко никогда не брал, хотя знаю, сколько нехорошего нынешняя власть делает.
Вскоре автобус остановился. Прозвучал приказ выходить по одному. Оказавшись на улице, я увидел старое трехэтажное здание. Туда, сопровождаемые омоновцами, направлялись те, кто шел впереди.
Войдя внутрь, я сразу попытался объяснить полицейскому за стойкой, что ни в чем не виноват и задержан по недоразумению. Он глянул на меня как на последнюю сволочь: «Ты тут не один. Дойдет до тебя очередь, расскажешь». «Почему вы мне тыкаете?!» — взвился я. На этот раз он даже не счел нужным ответить мне.
Потом началось оформление протоколов. Я слушал бесконечные препирательства по поводу формулировок, удивляясь тому, стоит ли тратить время на подобную чепуху. Но когда мне довелось сесть за стол и прочитать то, что вменялось мне, я тотчас запротестовал: «Что вы тут написали?! Я не участвовал ни в какой акции! Я мимо шел. И матом не ругался. Я только возмутился грубому обращению с пожилым человеком. Вот с ним, — я указал на того, кто стал причиной моих злоключений. — И никакого сопротивления я не оказывал. Что вы понаписали?» Капитан смотрел на меня с вялым пренебрежением. «Отказываетесь подписать?» — голос его тоже звучал вяло, потухше. «Конечно, отказываюсь. Это все неправда!» «Как знаете…»
Потом я сидел в камере. Коллеги по заточению оживленно беседовали, обсуждая недавнюю акцию, сравнивая ее с прежними, а я мрачно скучал. Я даже не мог позвонить домой, потому что не догадался сделать это прежде, чем у меня отняли мобильный. Но главное, меня жгло возмущение от несправедливости: за что я нахожусь здесь? Почему мне пытаются приписать то, что я не совершал? Что за мерзкие люди работают в полиции?
Спать пришлось на жестком деревянном помосте. Бок я отлежал, а повернуться было трудно, потому что меня прижимал к стене лежавший рядом сосед. Утром нам не дали ни поесть, ни напиться, а потом повезли в суд.
Я попал в первую группу. Пройдя в здание, мы сгрудились в коридоре. Мировой судья в торжественной черной мантии, проходивший мимо, глянул на нас равнодушным, бесцветным взглядом, будто мы не люди, а овцы какие-то, привезенные на убой. Едва он зашел в зал, одного из нас завели туда. Мне казалось, что должно хватить десяти минут для вынесения приговора: выслушать стороны и принять решение. Но мы ждали пятьдесят минут, прежде чем вышел первый и смог зайти второй. Этот проторчал за дверью более часа. Вид у него был почему-то довольный, когда он появился в дверях. «Десять суток!» — вылетело из него.
Я оказался третьим. Зал, совсем небольшой, не имел отдельного места для подсудимого, какое я не раз видел по телевизору. Я стоял перед судьей, а какой-то полицейский, которого я видел впервые, рассказывал про то, что я будто бы совершил: «Участвовал в несогласованной акции! Оказал сопротивление представителям правоохранительных органов. Ругался матом». Короче, вся та ложь, которую выдумывали вчера в отделении полиции. Я говорю: «Уважаемый господин судья, ничего этого я не делал. Про акцию ничего не знаю. Я мимо шел. По своим делам. А тут тащат пожилого человека и при этом бьют его. Я вступился, а меня тут же схватили. Вот и все». Судья смотрит на меня скучающе: «Значит, не участвовали? Проходили мимо? И сопротивления не оказывали? А вот свидетель это не подтверждает. Я правильно вас понял, свидетель?» Он смотрит на полицейского, а тот опять свое талдычит: «Участвовал в акции. Я сам видел. А когда мы его задерживать стали, ругался матом и оказал сопротивление». И так много раз. И все врет, врет, врет.
Разумеется, я не выдержал — да разве так можно? «Что же ты врешь?! — говорю. — Правоохранитель чертов. Не знаешь, что врать нехорошо?» А судья мне строгим голосом: «Прекратите оскорблять свидетеля. Делаю вам предупреждение». Я ему в ответ: «Да какой он свидетель?! И при чем тут предупреждение? Он обманывает вас. Я ни в какой акции не участвовал. Я вообще не знаю этих акций. Я мимо шел. И матом не ругался. Зачем мне было ругаться? Я только возмутился грубому обращению с пожилым человеком, которого волокли и били при этом. Его в одном автобусе везли со мной. Не знаю, где он сейчас, а то бы подтвердил. И сопротивления я не оказывал. Чему мне было сопротивляться?» А полицейский тут же: «Никаких пожилых людей не били». «Опять нагло врет! — возмущаюсь. — Били! Эти, которые в шлемах и камуфляже. Били!» Судья на мои слова ноль внимания. «Значит, участвовал в несогласованной акции, — в который уже раз перечисляет. — Матом ругался. И оказывал сопротивление сотрудникам полиции. Учитывая вышеперечисленное, назначить наказание в виде административного штрафа в размере трех тысяч рублей».
Шел человек, никого не трогал, и вдруг три тысячи с него. Вы бы смогли вытерпеть такую несправедливость? Вот и я не смог. «Какой же вы судья, — говорю, — если вранью полицейскому верите, а честным людям — нет? Какой вы после этого судья?» Ему отчего-то мои слова не понравились. Лицо такое надменное стало: «Оскорбление суда карается законом». Запугать меня хочет. Но я молчать не стал. Не мог я молчать: «Вы сами себя оскорбили тем, что между правдой и ложью выбрали ложь. Вы прекрасно знаете, что полицейский лжет. Но опираетесь на эту ложь, вынося приговор. Никакой вы не судья, а… черт знает что. Дерьмо!» Лицо у него побелело, а потом покраснело. «Вы за это ответите».
В общем, получил я пятнадцать суток. Административным арестом называется. Целых полмесяца в камере. Вот так вот. Опасное это дело — желать справедливости. Особенно, если живешь в России. Что касается несогласных, тех, которые на Маяковке протестовали — я на них не в обиде. Я даже так думаю: выйду на свободу, вместе с ними буду в акциях участвовать. Надо этой власти постоянно напоминать, что нехорошо быть несправедливой.



Игорь Харичев — прозаик, публицист, общественный деятель, секретарь СП Москвы, председатель ревизионной комиссии СП XXI века, генеральный директор журнала «Знание-сила». Живет в Москве.