Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


ИГОРЬ СУХИХ


доктор филологических наук, профессор СПбГУ


Гоголёк: судьба и книги



Исполняется 125 лет со дня рождения Михаила Зощенко


В 1927 году Мих. Зощенко (так он обычно подписывался) по просьбе редакции одного сатирического журнала сочинил автобиографию. "Я родился в 1895 году. В прошлом столетии! Это ужасно меня огорчает.
Я родился в XIX веке! Должно быть, поэтому у меня нет достаточной вежливости и романтизма к нашим дням, – я юморист.
О себе я знаю очень мало.
Я не знаю даже, где я родился. Или в Полтаве, или в Петербурге.
В одном документе сказано так, в другом – этак. По-видимому, один из документов – "липа". Который из них "липа", угадать трудно, оба сделаны плохо.
С годами тоже путаница. В одном документе указано – 1895-й, в другом – 1896-й. Определённо, "липа".
Профессий у меня было очень много".
Далее было перечислено восемь "наиболее интересных" профессий – от студента до конторщика, включая такую экзотику, как комендант почт и телеграфа, инструктор по кролиководству и куроводству, постовой милиционер на станции Лигово.
"Сейчас у меня биография скудная, – оканчивает Зощенко. – Писатель. Кажется, это последняя профессия в моей жизни. Мне жаль, что я остановился на этой профессии. Это очень плохая профессия, чёрт её побери! Самая плохая из двенадцати, которые я знаю".
"Липой" оказались обе названные даты, хотя они приводятся в старых словарях и энциклопедиях и даже повторяются сегодня. Согласно новейшим разысканиям Зощенко родился в Петербурге 28 июля/9 августа 1894 года, так что в этот день мы отмечаем его 125-летие.
А вот слова о плохой профессии оказались пророческими. Впереди были и 1944-й (разгром книги "Перед восходом солнца", так и не напечатанной полностью при жизни), и 1946-й (постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград", исключение из Союза писателей) годы, и творческое бесплодие, и скандал у гроба, постыдные похороны, напоминающие его ранние сюжеты.
А как прекрасно всё начиналось!
Уже ранние рассказы постового милиционера вызвали восхищение молодых "Серапионовых братьев" (К. Федин, В. Каверин) и авторитетного А. Ремизова. "Берегите Зощенко. Это наш современный Гоголь", – будто бы сказал он, отбывая в эмиграцию.
Зощенко и сам любил сравнивать себя с Гоголем.
Через десятилетия (1994) это сопоставление парадоксально развернул Андрей Битов: "Я берусь утверждать и не хочу доказывать, что до сих пор, как и при жизни (а не только в годы гонений), Зощенко – самый непрочитанный, самый непризнанный, самый непонятый великий русский писатель советского периода. И окажется, что Зощенко меньше всех смешил, был патологически серьёзен и всю жизнь писал не фельетоны, а очень толстые книги: "Голубую книгу" вместо "Мёртвых душ", трилогию "Торжество разума" вместо "Выбранных мест из переписки с друзьями" и др. И первой такой толстой книгой были "Сентиментальные повести" аналогично "Петербургским повестям". Он был ещё молод, он был ещё Гоголь".
Действительно, эволюция Зощенко удивительно напоминает гоголевскую. Но я предложил бы несколько иные параллели. (Притом что на самом деле трилогии "Торжество разума" у Зощенко нет. Он иногда условно говорил так о "Возвращённой молодости", "Голубой книге" и "Перед восходом солнца".)
Зощенко начинает с длинных ("Старуха Врангель", "Рассказы Синебрюхова"), а потом совсем коротких рассказов ("Баня", "Аристократка"), которые естественно сравнить с ранними гоголевскими повестями "Вечера…" и "Миргород".
"Сентиментальные повести" подобны "Петербургским повестям" с их более сложной драматической, а порой и трагической интонацией. Действие "Козы", кстати, тоже происходит в Петербурге, и в целом повесть представляется калькой "Шинели".
"Голубая книга", масштабное сопоставление истории и современности, аналогична размаху гоголевской поэмы.
Наконец, исповедальность и назидательность книги "Перед восходом солнца" вполне сопоставима с "Выбранными местами из переписки с друзьями".
"Гоголь ожидал, что его не поймут, но то, что случилось, превзошло все его ожидания", – записал Зощенко для себя, но будто и о себе.
Зощенко долгое время воспринимали – в зависимости от установки – либо как апологета советского мещанства, либо как обличителя его. Но в перспективе, на расстоянии в бытовых, вроде бы привязанных ко времени текстах обнаруживается иное.
"Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью", – скаламбурил шутник в шестидесятые годы, переделывая популярную песню тридцатых годов "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью" (вроде бы это был В. Бахчанян). Следующий шаг в трансформации каламбура сделает С. Довлатов: у него плохо произносящий звуки ребёнок читает "русские народные кафки".
Зощенко и был нашим Кафкой, переплавившим привычный ужас коммунальных квартир и товарищеских собраний (кафкианские "Замок" и "Процесс") в безудержный и странный – на грани истерики – смех сквозь слёзы.
С его идеологическими взглядами и отношением с советским социумом, однако, всё не так просто. Популярность Зощенко до поры до времени сочеталась с государственным признанием. Он входил в разнообразные редколлегии, был приглашён в поездку на Беломорканал, к пятилетию Союза писателей награждён орденом, наряду с С. Маршаком, Ю. Тыняновым К. Чуковским был самым высокооплачиваемым ленинградским автором, получая гонорары по высшей, седьмой категории.
Зощенко (как и Андрей Платонов) поставил эксперимент на себе. Вслед за поэтом он мог бы повторить: "Всем лозунгам я верил до конца". Он стал настоящим "социалистическим реалистом" – не по социальному заказу, а по собственному выбору, – изображающим прекрасный новый мир в его послереволюционном развитии (только не мифологизированном, а подлинном).
Тем нагляднее оказался результат. На месте "оживлённого плаката" всё время возникали "русские народные кафки". Это приводило в ужас самого автора, заставляя его искать причины в хандре, меланхолии, дефектах своего художественного зрения.
"Чистый и прекрасный человек, он искал связи с эпохой, верил широковещательным программам, сулившим всеобщее счастье, считал, что когда-нибудь всё войдёт в норму, так как проявления жестокости и дикости лишь случайность, рябь на воде, а не сущность, как его учили на политзанятиях, – точно формулировала проблему Н.Я. Мандельштам. – Зощенко, моралист по природе, своими рассказами пытался образумить современников, помочь им стать людьми, а читатели принимали всё за юмористику и ржали, как лошади. Зощенко сохранял иллюзии, начисто был лишён цинизма, всё время размышлял, чуть наклонив голову набок, и жестоко за это расплатился. Глазом художника он иногда проникал в суть вещей, но осмыслить их не мог, потому что свято верил в прогресс и все его красивые следствия".
Между тем власти чем дальше, тем больше были нужны не искренность, а лицемерие и притворство, не правда, а послушание, не слуги народа, а "автоматчики партии".
"Мне некого винить. Я попал под неумолимое колесо истории", – объяснял Зощенко жене бывшего собрата-серапиона.
"Умирать надо вовремя. Я опоздал", – скажет он за несколько дней до конца.
С издательскими делами Зощенко сегодня дело обстоит примерно так же, как с писательской судьбой: от счастья к несчастью. При жизни писатель опубликовал больше ста книг (правда, преимущественно тоненьких, скорее брошюр). Одним из первых он выпустил собрание сочинений (1929–1931).
И сегодня в любом книжном или интернет-магазине легко обнаружить десятки изданий. Но, увы, перепечатывается, как правило, одно и то же: два-три десятка рассказов, включая детские, "Голубая книга", "Перед восходом солнца". Между тем, когда десятилетие назад я попытался собрать – хотя бы в первом приближении – всю прозу Зощенко, получилось семь больших томов (издательство "Время", 2008). Только недавно появился сборник драматургии. А есть ещё переводы, критические статьи, чрезвычайно интересные письма, лишь отчасти собранные в малотиражной антологии "Мих. Зощенко: pro et contra" (2015).
В общем, можно оспорить битовское определение "самый", но спорить с тем, что прочитан Зощенко неполно, трудно.
Нуждается в новом осмыслении и его судьба, парадоксальное сочетание в ней советского и несоветского. Вышедшие в серии "Жизнь замечательных людей" две биографии – по разным причинам – трудно называть удачными.
Но, слава богу, всё-таки издаём, читаем, вот вспоминаем…

PS. При чём тут Гоголёк? Так называл Гоголя Жуковский, а позднее Андрея Белого – Мандельштам:

Как снежок на Москве заводил кавардак гоголёк:
Непонятен-понятен, невнятен, запутан, легок...

Зощенко вполне подходит это добродушно-ласковое прозвище.