Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы




Ольга Ильницкая


По Ласточкиному спуску Люда побежала вниз, узкой глубокой лестницей.
– Я с Ольгой! – закричал Гридин.
– Нельзя в толпу, – сказала Оля, – Люда, назад! К тебе, к тебе, – закричала отчаянно.
Продираясь сквозь улицу, словно плыли в густом борще. Горько и горячо пахло дымом. Погромом пахло.
Гридин, не отпуская локоть Ольги, крепкими влажными пальцами схватил за руку Люду и потащил. Люда, как пристяжная, не отклеиваясь от Гридина, закашивала, пытаясь слева прикрыть Ольгу. Так тройкой добрались до Театрального переулка, когда раздался хлопок, Оля побелела, напряглась и сказала:
– Попали!
Пауза повисла, стало душно и знобко одновременно… Постепенно рокот и плеск толпы, прущей с бульвара в сторону центра, накатил, накрыл троицу с головой.
Гридин, схватив Ольгу в охапку, вращал синими белками, и глаза его были безумны.
– Идёмте, не стойте, не надо! – резко сказала Люда. – Мы уже почти пришли.
В доме пахло влажной уборкой. Оля лежала с открытыми глазами, в глазах горели оконные стёкла заходящим пожаром – солнце скатывалось к морю, и высокий берег был багров, и небо, отражающееся в стёклах, и стёкла, отражающиеся в глазах, и Ольгины глаза были багровы.
– Будет много смерти, – сказала Ольга.
Гридин мял пальцы, сминал щёки, теребил подбородок, и Люда, не выдержав зрелища, дала ему в руки тарелку. Гридин оцепенел с тарелкой, дымящейся супом, и сказал:
– Спокойно, надо готовиться.
– Я вроде как уже приспособилась, – хмуро сообщила Ольга и, улыбнувшись, – но я протестую.
– Да уж, приспособилась, ты что, детей с ней крестить собираешься?
– В недолгом, но счастливом браке, – отозвалась Оля на Людин голос, и обе невесело рассмеялись.
– Телефон работает, значит, почта и телеграф не взяты, – сказал Гридин. – И есть шанс вызвонить Кудимова.
– Бери саквояж, Чехов! – сказал Гридин в трубку Кудимову, – мы ждём в Театральном, шестнадцатый номер. Скальпель захвати.
Через двадцать минут Кудимов, то есть Чехонте, уже колдовал над тихой Олей. Пуля сидела под ключицей. Потом звякнула о фаянс чашки, и чашка неожиданно треснула. Люда зачарованно смотрела на трещину.
– Твою мать, двойной разор! Ольку хоть зашьём, а с этой что делать, она же течь будет.
Счастье вытечет, эту надо добить. И, зажав пулю в кулаке, локтем спихнул чашку на пол.
Чехов потёр Олин висок большим пальцем с выпуклым голубоватым ногтем.
– Ну, голубушка, знак жизни подашь?
Ольга глаза приоткрыла и сказала:
– После сорок восьмого года погромы в Одессе прекратились, потому что готовность сохранялась и страх жил всегда…
Значит, новые пришли времена – сказала грубым голосом Люда. И уже есть кого и кому громить.
– Когда рвануло в Татарбунарах в конце века и цыгане пошли на гагаузов, как черносотенцы на жидов в 1905-м, стало ясно, что моя недавно появившаяся в прессе статья "Как это делалось в Одессе" о еврейских погромах конца позапрошлого века, безответственна, но актуальна. Статья разошлась тиражом в тридцать две тысячи. Мы думали, что для газеты с именем "Знамя коммунизма" это смелый демократический шаг, а теперь, оказывается, газета как бы выступила инструктором по погромам. И инструкция спущена как бы сверху… А "Знамя коммунизма" гордо реет на ветру.
– О, – сказал Чехов, – вполне жива и жить будет. Но вредные последствия неизбежны. Вина, агрессия и тексты – какие тексты! А – есть хочешь?
– Нет, – сказала Оля строго. – Суп есть не хочу. Спасибо тебе, Чехонте, за пулю и шрам на левой груди. Я тебя отблагодарю, когда всё кончится. И, как думаешь, это что происходит? Когда сюда шёл, ты что-то понял? Это переворот?
– Радость моя, – сказал Кудимов. – Грудь у тебя несколько ниже, и она всё еще прелесть как хороша…
– О, если бы, – сказал Гридин. – Но это происходит рецидив прецедента.
– Что? – с ужасом спросила Ольга. – Моя грудь?
А Люда сказала строго:
– Твоя грудь не может быть прецедентом. Прецедентом может быть только событие. И мы про "прецедент" не знаем ничего. Мы что, к Турции присоединились или поддержали Приднестровскую республику?
Гридин дёрнул Люду за ухо, наклонившись, ласково шепнул:
– В Одессе решили национализировать личную собственность. У товарищей отбирают галстуки и бабочки. И у остальных – бюстгальтеры, – попыхивая трубочкой, добавил Чехов. – Господа! Середина двадцать второго века ознаменована в Одессе погромом по "личному поводу".
Но Люда сказала:
– Коммунизм – скоммуниздили. Идиоты.
– Но "Знамя коммунизма" осталось!
– И это справедливо, – сказал Гридин. – Только его переименовали. В "Юг".
По улице вяло бежал людской поток, оскудевший и уже никакой не поток. Отдельные граждане, прижимаясь к домам, запоздало добирались до родных дверей.
– Собственно, можно включить новости, – Люда нажала кнопку, и с экрана сообщили, что идёт дождь и город сдан без боя.
Но вот уже сорок минут, описывая, что происходит в городе, диктор не сообщил, кому город сдан. Этого не сообщили и через три часа.
Глубокой ночью, объединившей компанию в квартире 16 по Театральному переулку, дома номер 16, произошло событие, напрягшее всех ещё больше. В открытую форточку влетела ракета, малиновая вспышка, рассыпавшая бенгальским огнём искры. Ракета утонула в платяном шкафу, он вспыхнул весь и сразу. И начался пожар.
– Блин, – сказала изумленная хозяйка, – это был мой гардероб! Весь! Я теперь голая. Гасим, я ещё и без квартиры останусь!
Затихли через полтора часа. Потушить пожар удалось, и это было чудом, потому что он вроде как велением Господним погас, не токмо усилиями троих растерявшихся. И Гридин, поразмыслив, сформулировал: "Самое страшное среди тут уже позади. Кровь агнца пролилась. Бархат и парча взяты в жертву. Молчание наше велико, а скорбь и страхи безмерны. Пора соснуть, к утру прояснится. Возможно. Мы всех своих обзвонили?".
Оказалось, что никто вообще о своих не вспомнил.
– Так не бывает, – сказала Люда. – Олька не могла забыть. Ты не забыла?
– Да, – ответила растерянным голосом та, – я забыла.
– Это наведённое, – сказал Гридин. Потому что так действительно не бывает, чтобы Ольга не позвонила.
Он протянул Оле её мобильник. И тут оказалось…
Металлический голос сообщил, что, собственно, города больше нет. Всё. Больше он ничего не сообщил, этот неживой голос. Люда в окно глянула.
– Город есть, – опровергла.
И зазвенел телефон. И Чехов, вслушиваясь, утвердительно головой кивнул. Положил трубку, звякнуло отбоем. Сказал успокаивающе: "Нет города. Не верьте глазам своим. Это только провинция у моря, город перенесён в другое место. Как здание, взятое под охрану государством и смещённое с улицы Подбельского на Еврейскую".
– А разве такое было? – усомнился краевед Гридин.
– Такого – не было. Но теперь есть.
Ольга уткнулась в мобильник, дозваниваясь, и голосом, как необлизанное стеклышко, тускло сообщила:
– Центр перенесли в братский Ильичёвск, к мэру Шмельнюку. Валерий Иосифович решил спасти Дерибасовскую. Мэр Бодеган хотел мостовые выкорчевать и застелить всю пешеходную зону Одессы своей розовой плиткой. В горошек.
– Они глючат, – сказала Люда. – Они там перепились, их колбасит, и все зависли.
– Нет, они не зависли, они именно глючат.
– Не препирайтесь, – сказал Чехов, глядя в окно. – Там, в ночи, всё неподвижно и тихо. Не видим мы, что происходит в темноте. И мы другие, и они не те. А может быть, телефонисты правы и дикторы не врут? Что там говорят на ночном канале?
Ночной канал передавал: Шмельнюк лучше Бодегана. Бодегана больше нет. Вся власть в руках… сосредоточена.
Город-спутник Одессы Ильичёвск, подставив румяные щёки степному ветру, перетягивает семейство бронзовых львов и фонтан из городского садика в район своего Ильичёвского порта. А на месте горсада, что справа был от Дерибасовской, возник котлован с бьющими минеральными скважинами.
– Ой-ё-ё коломэнэ, – сказал Кудимов. – Прожопил таки Одессу хренов молдаванин.
Ночной канал голосом Саши Беккерера сообщил: Бодеган обнаружен. В ЮАР. Но стало известно из архивных данных начала 21 века, что он успел напакостить в Санкт-Петербургском порту.
– Господа! – сказал Беккерер трагически. – Времена не выбирают! Всё спуталось, и не понять "Россия, Лета, Лорелея"? Какого черта Руслан Ибрагимович в святом городе розовым горошком плиток своих – мостовую кроет?!
Утро наступило с внезапной трели трамвая. Люда сказала хрипло:
– Здесь не может быть трамвая, его убрали после войны, лет двести тому! Он мордой упирался почти в театр, и это всегда раздражало предка! Отродясь такого противного звонка не слыхала. У кого-то сегодня чердак снесло, – добавила угрюмо Люда.
Там, где раньше была городская Дума, скалившаяся в затылок великому одесскому поэту Пушкину белыми, подсвеченными по вечерам колоннами, там торчал указатель трамвайной остановки и стоял красненький солдатик сдвоенных вагонов неизвестного маршрута.
– Всё правда, – сказала Люда потрясённо и отшатнулась от окна. – А… как нам теперь быть? Как мы всех найдём?
И бросилась к телефону.
– А что телефон? – сказал Гридин. – Они, небось, списки вывесят на Куликовом поле…
Оля, не мигая, смотрела в экран. По седьмому каналу передавали балет "Белый лебедь". Она так и сказала:
– Белый лебедь. Опять.
– Оль-ля-ля! – сказал Чехонте. – Ты имеешь в виду "Лебединое озеро"?
– Раз Чайковский с утра – как минимум, труп, – процедила сквозь зубы Оля.
– Или государственный переворот, – хмыкнул Чехонте.
– Это инопланетяне. Шмельнюк – скрытый поэт. Зашифрованный, – сказала Ольга. – Он просил меня в 1984 году прийти в горком, полистать его тетрадочку. Он тонкий лирик. От него я узнала, что инопланетяне на Одессу глаз положили.
– Иди и читай. Прямо сегодня, – грозно сказал Гридин – дешифровкой займись, дура, не сделала этого вовремя!
– Я не могу, – Ольга смотрела твёрдо и прямо. – Я раненая. И не злобствуй. Ты же сам меня недоохранил вчера.
– Не справился я, – сказал с печалью Гридин.
– И поэтому концы рубишь, посылаешь меня… – Оля задумалась, приподнялась с подушек и сказала: – А я ничего подобного в фантастике не читала.
– Это потому, что ты фантастики не читаешь, – сказал Кудимов.
– Сюжеты предложить можете? Вспомните что-нибудь похожее?
– А что? Нас всех глючит? – спросил Гридин. – Я думал, что утром закончится.
И все опять посмотрели в окно.
13-30. Зазвонил телефон.
– Кто говорит?
– Мы разыскиваем Олю.
Ребёнок сообщил – пятнадцать раз уже звонили. Искали Олю, искали…
– У вас нет Оли? Везде одно и то же, все потерялись. Не знают, где находятся. И мы не понимаем ничего. А те, кто звонят нам, не знают, где находятся, потому что те, кто из дому выходил, не вернулись, а из окон видно, что всё переставлено, как в неправильных кубиках, и вот мы смотрим, смотрим, а картинка не складывается в то, что было.
Голос в трубке дрогнул:
– Так вы дадите нам Олю?
– Никуда не выходите, – заволновалась Люда. – Вы одни?
– Нет, – сказал Вероник, – мы не одни. Мы впятером в "Менеджера" играем. Мы не успели разойтись, а Мариночка, когда это началось, никого уже не выпустила. Так дайте нам Олю.
– Не волнуйся, – сказал Вероник в трубку, – Олькин, раз мы тебя нашли, всё будет теперь в порядке.
– Разумеется, – ответила Ольга. – А что ты видишь из окна?
– Море, наверное, – улыбнулся голосом Вероник. – Я вижу море. А прибой там, где раньше был наш хлебный.
– А может быть, это Хаджибей?
– Что я, море от лимана не отличу? Это море, и слева порт. На месте Еврейской больницы. Мариночка говорит, что мы видим Ильичёвский порт – почему-то, – удивился голос сына.
– А справа что? Что ты видишь справа, выйдя на балкон?
– Ты, мама, не волнуйся, – вмешался голос дочери. – Нет теперь балкона. Его задело стрелой портального крана и снесло на фиг.
– Не выражайся, – автоматически одёрнула Ольга. – А справа как?
– А справа так же, как и было. Нас перенесло левой частью Мясоедовской. Кажется, почти целиком. Во всяком случае, выглянув в форточку, Мариночка видела и молочный магазин, и что по Халтурина мчалась пожарная машина. Значит, пожарка и всё, что до неё, осталось с нами. Тебе нужны ориентиры, – догадалась дочь, – и ты найдёшь нас!
– Да, я вас найду. Не сразу. Создадим карту местности. Разобраться нужно.
– Ты привяжись поточнее, мама, – Вероник дышал взволнованно.
– И не боись, Мариночка будет с нами. Ты не переживай, – рассудительно успокаивала дочь.
И Оля похолодела.
– Дай мне…
Но тут вмешался механический голос:
– Не циркулирует 00423, перерезка вириокинатарума по пульту номер четырнадцать.
– Чего? – пролепетала Оля.
Вторые сутки закатывались за неподвижный трамвайчик, торчавший в месте несоответствия. Из квартиры Люды никто не выходил – а куда? По телевидению показывали чёрт-те что. По всем каналам танцевали лебеди, плавали в заливах, вышито сидели на ковриках, нарисованно стояли в каждом кадре, набивными чучелами украшали долгие столы, покрытые малиновым сукном – мёртвое царство, зачарованное Чайковским.
Было понятно: телефон работал как хотел. По телевидению показывали что хотели. Только непонятно было, кто.
– Кто, кто, кто? – завопил Кудимов, – в этом теремочке живёт! Из какого Бокубанди это чер-те что?!
Никто никуда дозвониться не смог. А на улицу лучше не выходить. Потому что неизвестно, где оказываются те, кто не возвращается, выйдя. Об этом предупреждали по всем каналам. В перерывах между лебедями. В паузах между Чайковским.
И стало очевидно, что Одессы больше нет. Как нет, впрочем, и Ильичёвска, набухающего не по часам, а поминутно одесскими улицами, кварталами целыми, площадями с обглоданными переулками, жителями, теряющимися среди перепутанности пространств. А со степи наползал туман.
А что есть, что получается из рушащегося и возникающего вновь мира – пока не ясно. И что делать со всем этим, никто не знал.
В этот момент всеобщего недоумения раздался международный тревожный звонок, и тут же голос диктора интерканала командным голосом произнёс: "Не поднимайте телефонных трубок! Не пользуйтесь мобильной связью! Не смотрите в окна! Потому что дальше неизвестно, – съехал голос диктора, – неизвестно и… никто ничего пока не придумал".
P.S.
– А почему я Чехонте, – вопросил Кудимов, – из-за вот этого? – и покатал на ладони пулю.
– Нет, шёпотом ответила Ольга, – потому что ты теперь ответишь на все возникшие вопросы. Напишешь, что это такое произошло четвёртого дня и когда я увижу своих детей. Ты сделаешь это.
– Ну, нет, – сказал Гридин, – нашла классика! Тот только и мог, что красотой спасать мир. А здесь требуется иное. И этого пока не придумали. Тебе же только что по телевизору сообщили.
– Заткнись, – грубо оборвала Людмила, – и, хмыкнув, добавила – такие вот пирожки с котятами. А лепит их – вы сами знаете кто, – 3,14-левины всякие, настоянные на сарокина-милоновых. Вот они за всё и ответят, когда мы сумеем до них добраться.
Ольга согласно кивнула:
– Когда-нибудь.
…Через шестнадцать лет тому – когда-нибудь наступило.



FacebookTwitterGoogle+PinterestVkEmail