Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы





Леся ТЫШКОВСКАЯ



* * *

Насколько мы одиноки, знает дождь,
собранный по каплям.



* * *

За музыкой лишь Эвридикой быть,
бредущей в слепоте подземных келий,
по слуху подбирать шаги и трелью
перебирать ступени.
Если ты
за мной пришёл, меня у смерти взять –
не голос, что любовью был дарован
и отнят скорбью, я вернусь – и снова
ты будешь петь, а я...
А я опять
за музыкой, тебя крадущей, тенью
тянуться в Верхний мир, где ты - земной –
Богов очаровал своей игрой,
Сирен…
Теперь Аид пленяешь пеньем…
Так вот зачем спустился ты: услышать
восторженные отклики? Орфей,
мне легче тенью быть среди теней,
чем тенью музыки.
Так обернись же!



* * *

Пусть веру заменили откровенья
и белой ведьмой назовут меня.
Я пролетаю чинно и степенно,
минуя сумасшедшие дома.



* * *

Иссякает возможность любить.
Оазис все меньше.
Рыбы последние капли влаги
хватают уже безразличными ртами.
Деревья лишаются собственной тени.
Вчерашние стройные травы
горбятся, как старички.
Нужно скорее искать новый источник.
Но легче под солнце жабры подставить.
Жар начинается с полдня,
смерть - ближе к полночи.
Есть ещё время.
Закрывая глаза, попадаешь в тень.
Только не падай, увидев мираж -
это ещё не ложь.
К ней припадаешь
в новом оазисе.



* * *

А.М.

Любовь сплелась с чужими именами.
Прости я принесу тебе в ладонях.
Лубочная луна поёт под нами.
Недостоверным голосом Ли Бо.

Мой каноничный, ритуалы – вздорны,
но голос сквозь капризы телефона
как Отче – нет! – неслыханную норму
введу в литературные салоны.

Бонтоны будут проходить рядами.
Фальцетами певчать о совершенном,
дискантить дифирамбы сольной Даме –
Прекрасному сопрано с лучшей сцены.

Ах, где же тот, кто в баритонном фраке?
Все голоса разбились в обертоны,
и истина – вином (пятном) на скатерть,
пока я жду твой голос телефонный.



* * *

СЛОВО – такое большое – почти, как зал,
где ты – посреди равнодушных зеркал,
в которых – недоумение отсутствующих балерин:
- Или – к станку – на растяжку – или…
Но слово такое огромное, что только – ты –
в зале, где невозможно зрителем быть…
Но зеркала – alterego – глаза в глаза –
Наконец-то… И вдруг – на ноги – взгляд:
как стали на цыпочки – мысль о пуантах,
но можно и Айседорой, Тальони, Павловой,
как поднимаются… Ещё немного – и
предупреждаю: проснусь, если ты полетишь
или выйду каким-то другим способом,
поскольку не собираюсь стоически переносить собственную
левитацию…. Как – не одной двери, но одни зеркала…
Что ж, будут осколки!… Но Слово –
такое безразмерное, что пока
доберусь до двери… Как – никогда?…
Но мне неловко танцевать так
без пуантов, в ночной рубашке, когда
очертанья сливаются с залом пастельного
цвета, где ты – посреди дня на постели
просыпаешься.



* * *

Заранее настроясь на провал,
Настраиваем струны на безумье,
Нагягиваем струны до Везувия,
Настраиваясь долго на провал.

Нестройными аккордами воззвав
Над несогласьем обоюдных терций,
На гармоничность чьих-то древних Греций –
Протяжный диссонансовый овал

Гитарный. Гидами своих же слов
Пропутешествуем по чистоте фальшивой.
Так безответно отзовётся Шиллер,
Так не-в-сейчас – Коварство и Любовь.

Не строили – расстраивали, Не...
Довольно! Дальше – не игра, а участь.
Расстроенным не быть – быть несозвучным.
Быть НЕ, не дотянувшимся до НЕТ.



* * *

А. Шнитке

Тоска на кончике смычка. –
Тягучая смола, где вязнут пальцы –
У окон – Ворон – символом предчувствий.
Из си бемоля выплывает ля.
Но чёрное крыло затмит просветы
последующих звуков.
И искусство
жить разноцветными стаккато
потонет в хоре уличных сирен,
сливающихся в бессистемном вое.
И длится длительность, и вытекает
из берегов терпенья, бьётся в стекла.
И кто-то в затонувшем доме вскроет
в лиловых жилах сдержанный потоп.
Всё это можно уловить во взгляде.
Но он опущен.



* * *

Но однажды
ты обнаружишь в себе Заратустру,
что одновременно
танцует на скользком канате
и высказывает небу
откровенные дерзости.
И пока ты не сбросишь его,
ты не сможешь
наслаждаться жизнью
в замках,
что возвели не боги,
в замках,
что с высоты гордыни
кажутся муравейником.



* * *

Меня никто не ждёт,
когда иду за солнцем.
Никто боится тенью прорасти,
перехватив лучи, не вырвать превосходства
у света - и сойти с моей тропы:

- Ну, что ж, иди одна,
но прежде выпей столько,
чтоб в жажду не впадать: родник остался тут.
Там - только миражи, наполненные солью
тысячелетних о-трезвляющих минут.

Поэтому - никто.
А солнце-изваянье -
тем более - к нему паломников не счесть.
Я становлюсь песком, пропав в песке признанья.
Меня лишь почерпнуть, но не прочесть:

Засыплют знаки все попытки новых знаков.
Не объяснить, когда что крест - то дар.
Я с ним с востока шла, зачем-то шла на запад,
подставив мысль под солнечный удар.



* * *

Дом мой там, где любимый –
любовь моя заблудилась.
Я поднялась на крышу –
Протекало воображенье.
И небо смешалось с ливнем,
И дом утонул под ногами.
Какая уж там дорога –
Выжить бы – и довольно.



* * *

«Рояль дрожащий пену с губ оближет.
Тебя сорвет, подкосит этот бред.
Ты скажешь:
- Милый!»
Борис Пастернак

Наступившая пауза.
Её нет в партитуре
наших партий,
и она едва ли
когда-либо кем-то задумана.
Просто пальцы устали
и надоело до коды играть.
За пределом рояля
достаточно мелодичных прогулок.
Отвлечемся от музыки – и –
А она уже в жилах –
не вскрывать же, –
останется пусть
только пусть притаится.
Сердце устало
пульсировать в ритме не жиги – но
даже на такты дробиться,
если сердцу – за тридцать,
за сорок (за такт)
столько нот накопилось.
Как выбрать
любимые-самые чистые?
А может, пробило
время полутонов,
хроматических гамм навырост,
когда дальше – ни одного инструмента,
лишь наступившее:
– Милый,



МОЛИТВА

Сбежать вдвоём
в одну из пылких стран
изгоями холода,
произвести на чужом языке
самое редкое чувство
и вырастить его под взглядами
понимающих аборигенов



* * *

Птица становится хищной.
                                                Та,
что крохи снисхождения клевала голубино,
ибисом приветствовала проявления Ра,
на рассвете радуясь тонкошее-невинно.

Высоко под солнцем сокол парил -
и, божественный, лишь благородным остался,
на охоте Египет роняя с крыл,
променяв священный титул на царский.

Сколько вверх ни заглядывай - небо не занято.
Может, в глазах поселилась, хищная?
Откуда ты, взгляд на земное-затравленное?
Откуда ты, мысль о загнанной пище?

Ты кружишься долго над жертвой бессмысленной.
Надеешься на оправдание, падая?
Мой кречет благородный, коршуном обернись
и клюй только падаль,
                              падаль,
                                     падаль…



* * *

Ты идешь по льду - тебя не берёт вода.
Тебе снится храм, который огромней веры.
Стерегут его нависающие небеса,
Куполов культ-и, витражей раскольное тело.

Я ловлю сквозь страх твою блажь да блаженный взгляд.
Вот вскипает лёд, угрожая обжечь прибоем,
Вот горят следы, но тебя не берёт ад.
Зря собаки, поджав хвосты, провожают воем.

Ты проходишь лёд - тебя бережет сон:
необъятный храм, в который - нельзя без веры,
потому что там - ни свечей, ни крестов, ни икон.
Только Бог - кругом - распростёр спасительный берег.



* * *

На последней ступени – соблазн оступиться на нет,
закружиться над прошлым восторженно и карусельно.
Но, летя с высоты, зацепиться за детский запрет:
не заглядывать в комнату, где умирают в постели.

Даже стоя за дверью и чувствуя запах лекарств,
мне мерещится радость босыми, косыми лучами.
На последней ступени – героика рыцарских царств…
Это обморок бросит в объятья земного врача. – И

мне так просто не видеть, куда понесут-донесут –
закрывая глаза от испуганных лиц и халатов –
на постель белоснежную бережно, словно сосуд,
а в сосуде ни капли воды и, пожалуй, не надо.

А в сосуде и кровь не течёт, и вино не пьянит,
даже мертвой воды не бывает, чтоб стягивать раны.
Только капельниц струйки прозрачные в вены стекли –
И уже на последней ступени не значит – на грани.

И возможно, отбросив клише о самой высоте,
где бессильная плоть изнывая то птахом, то прахом
вдруг постигнуть: не те, - все шаги, что срывались, не те…
И шагнуть на последней ступени, расставшись со страхом.



* * *

Влюблённая в одну невозможность,
я ворвусь в эту жизнь
неоправданной и необъяснимой.
Не останавливаясь нигде,
я оставлю себя повсюду
пока не останусь одним дыханьем,
пролетающим над этой землей.
И все, что вы будете чувствовать,
люди,
все ваши надежды и сны,
все пробужденья
будут навеяны мной.
Я выдохну на вас
оставшееся вдохновенье
и выдохнусь в ком-то,
кто будет последним.