Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


ЛЯМАН БАГИРОВА


Голоса поэтов


Бывают странными пророками
Поэты иногда...
...Самим неведомо, что сказано,
Какой иерогли́ф.
Вдруг то, что цепью крепкой связано,
То разлетается,
То разражается,
Сердца испепелив...
М.Кузмин

Может создаться впечатление, что человек я мрачный. Отнюдь! Женщине вообще нельзя быть мрачной, она должна быть веселой, на ее оптимизме весь мир держится! Потому что – бойся не бойся, печалься не печалься – а жить надо, и силы брать для оптимизма, а значит, для самой жизни (своей и окружающих!) тоже необходимо. Как говорится: дорогу осилит идущий. Но только жизнь моя, подобно маятнику, между двух полюсов. На первом начертан девиз Сервантеса: ≪Давайте смеяться, чтобы не плакать, на втором слова Карамзина: ≪Может быть, мы забыли бы душу свою, если бы из глаз наших никогда слезы не капали.... Вот между этих полюсов, как видно, и существую. Нечто среднее между Пьеро и Арлекином.
Но в одном убеждена точно: вектор культуры определяется вектором памяти. Будем помнить и пестовать только тяжкое, мрачное, плохое, болезненное – получим и соответственную культуру. Скажете – не бывает такого? Что в самой природе культуры заложена устремленность только на высокое, светлое, доброе? Увы…
Безмерно чтимый мною Фазиль Искандер писал, что как-то ему довелось увидеть пучок стрел, найденных в высокогорной пещере. Стрелам было около тысячи лет. ≪Я долго рассматривал этот бесценный дар нашего далекого предка, этот хорошо сохранившийся, но слегка ссохшийся букет смерти. Особенно хорошо сохранились наконечники стрел, так сказать самая идейная часть: сердцевидные, ромбовидные, серповидные, клешневидные, зубчатые… Какое изобретательное многообразие форм при строгом единстве содержания – мечта пропагандиста. Глядя на эти стрелы, я почувствовал неудержимый позыв выблевать на историю человечества.
Я позволила себе привести этот отрывок, чтобы пояснить свою мысль: увы, не всякая культура нацелена на добро. Ведь кто-то трудился, изобретал, делал и даже украшал эти самые наконечники, направил все силы своего таланта на производство орудий смерти. Человек должен был выжить, постоянно спасаясь от опасности –следовательно, в основе его изобретения лежала тревога за будущее и память о плохом. Хорошо бы, если б адская изобретательность ограничивалась только целями безопасности и защиты. А как же тогда объяснить изуверские орудия пыток и истязаний? Да не просто нагромождения железа, дерева и кожи, а изукрашенные плетки, стулья с раскаленными шипами, на которые усаживали жертву, а при этом деревянные части стульев были покрыты искусным узором? А пекторали, выполненные по типу одноименного женского украшения? Это жуткий перечень можно перечислять долго, но факт остается фактом: люди на протяжении веков ТВОРЧЕСКИ трудились, совершенствовали свое мастерство, чтобы украсить орудия Боли и Смерти. Вектор памяти, направленный на негатив, порождает культуру зла.
Но совсем иное дело память печали. Печаль подразумевает умиротворенность, спокойное раздумье и в конце концов нацелена к свету. ≪Печаль моя светла – поистине гениальный эпитет гениального поэта к этому слову. Но задолго до него другой поэт воскликнул не менее провидчески: ≪Не говори с тоской/Их нет. Но с благодарностию – Были. Благодарность – вот скрытый подтекст печали. Да, БЫЛО, да, горько, что ПРОШЛО, но сердце благодарно за то, что было. И пока помним с благодарностью тех, кто ушел, печаль наша будет светла, а значит, не очерствеют сердца наши, не заледенеют души, и вектор культуры будет направлен на добро.
Жаль, что замечательные передачи Л.Филатова ≪Чтобы помнили≫, ≪Серебряный шар≫ В.Вульфа, ≪В поисках утраченного≫ Глеба Скороходова прекратили свое существование после смерти ведущих. Это была еще одна возможность вспомнить прекрасных артистов. И еще одна возможность быть благодарными. А значит, стать в чем-то выше, лучше, благороднее.
Жаль, что таких регулярных передач нет о поэтах и писателях. Конечно же, о некоторых из них вспоминают к юбилеям или памятным датам. Но, во-первых, вспоминают как-то отрывочно. По типу: ах, вот, на носу юбилей такого-то, надо срочно о нем что-нибудь забабахать –пусть кто-то поделится воспоминаниями, кто-то стихи почитает и отрывки из прозы, фотографии представим, и все это пустим на фоне лиричного пейзажа или трогательной музыки. И все. Пока не грядет следующая памятная дата, когда очередного юбиляра вытащат из пыльного сундука забвения, отряхнут, сделают о нем передачу и вновь упрячут в сундук.
А, во-вторых, вспоминают не всех. В основном, лишь тех, чье имя было на слуху, ярких, хорошо известных в свое время. Да и то, спасибо, что хоть так вспоминают… А ведь имена многих других поэтов забываются, а то и вовсе неизвестны. О них знали в очень узких кругах, поскольку они писали для себя, и ушли в иной мир тихо и незаметно.
Я хотела бы вспомнить хоть немного о тех, кто достоин благодарной памяти потомков, чтобы, насколько это возможно, помешать забвению стереть их имена, и каждый мог помянуть их в сердце своём добрым словом.
Герои моего нынешнего эссе два поэта –Ирина Снегова и Николай Панченко. Увы, их имена мало что скажут нынешнему читателю. Мы ≪ленивы и нелюбопытны≫ по образному определению А.Пушкина. Между тем, нежную и хрустальную лирику Ирины Снеговойназывали ≪голосом любви≫.
Сведений о ее жизни удалось собрать крайне мало. Родилась 12 апреля 1922 года в Курске в семье профессиональных революционеров и научных работников. Юность пришлась на войну, но ей не довелось воевать, трудилась, как и тысячи других людей, в тылу. Окончила Литинститут им. А.М. Горького, переводчик со многих языков народов СССР. Скоропостижно скончалась в 1975 году, и только совсем недавно стало известно, когда – 14 июля. Хоронили ее без панихиды, без речей и литераторских поминок, по её просьбе. Доподлинно неизвестно даже, где похоронена. Кто-то пишет, что на Ваганьковском, кто-то – на Хованском, Введенском...
Узнав о своем неизлечимом диагнозе, практически не выходила на люди, проводила все дни на маленькой даче в Малеевке. Может быть, хотела, чтобы запомнили ее нестарой, красивой женщиной?... Ведь всю жизнь писала она тихую женскую лирику, нежную, проникновенную, бессмертную.
О женском писать трудно. Слишком хрупкая, тонкая сфера. А где тонко – там и рвется. Нужна предельная искренность, чтобы твое слово поражало в самое сердце, и тут же целебным бальзамом врачевало его. Ведь сердце и душа – а это точно! – ≪ежели обожжена – справедливей, милосерднее и праведней она≫.

Любовь
У нас говорят, что, мол, любит, и очень,
Мол, балует, холит, ревнует, лелеет.
А помню, старуха соседка – короче,
Как встарь в деревнях, говорила: жалеет.
И часто, платок затянувши потуже,
И вечером в кухне усевшись погреться,
Она вспоминала сапожника-мужа,
Как век он не мог на неё насмотреться.
– Поедет он смолоду, помнится, в город,
Глядишь, уж летит, да с каким полушалком!
А спросишь, чего, мол, управился скоро?
Не скажет… Но знаю: меня ему жалко.
Зимой мой хозяин тачает, бывало.
А я уже лягу, я спать мастерица.
Он встанет, поправит на мне одеяло,
Да так, что не скрипнет под ним половица,
И сядет к огню в уголке своём тесном,
Не стукнет колодка, не звякнет гвоздочек.
Дай Бог ему отдыха в царстве небесном!
И тихо вздыхала: жалел меня очень.
В ту пору смешным мне всё это казалось.
Казалось, любовь чем сильнее, тем злее.
Трагедии, бури… Какая там жалость!
Но юность ушла. Что нам ссориться с нею?
Недавно, больная, бессонницей зябкой
Я встретила взгляд твой – тревога в нём стыла.
И вспомнилась вдруг мне та старая бабка –
Как верно она про любовь говорила!

Не было в 60-е годы тех, кто не знал бы ее стихов. Ими зачитывались, переписывали в тетради, заучивали наизусть, над ними плакали. Она, подобно Веронике Тушновой, умела просто и мягко говорить о самом сокровенном. Не о преходящем, а о том, что было, есть и будет всегда. О любви, разлуке, радости, страдании, нежности. Евгений Евтушенко, включавший в свою ≪Антологию русской поэзии≫ далеко не всех поэтов, даже именитых и известных, не обошел стороной Ирину Снегову и включил в свой сборник ее стихи.
Ее любили. Ее помнили...

Она достойна того, чтобы о ней не забывали.

Мне снился сон: под звездной рябью,
Как в поле крест, стою одна я
И проклинаю долю бабью,
За всех живущих проклинаю.
За тех, кто плачет ночь в обиде,
За тех, кто в крик кричит, рожая,
За тех, кто слез своих не видит,
Весь век в дорогу провожая.
За стервенеющих на кухне,
За увядающих до срока,
За тех, чей праздник рано рухнет,
Чья удаль облетит без прока.
За беззаветных и кричливых,
Земных забот хлебнувших вволю,
За несчастливых и счастливых
Я проклинаю бабью долю.
За всех, рожденных с искрой божьей,
Чтоб век тянуть упряжку рабью,
За всех, кто мог бы – да не сможет,
Я проклинаю долю бабью!
Проснулась я от плача дочки,
Вставало солнце в чистом небе,
Благословляя мой бессрочный,
Мой трудный, мой прекрасный жребий.

Николай Васильевич Панченко… Поэт, переводчик, журналист, редактор. Участник Великой Отечественной войны. Член Союза писателей СССР (1961). После войны работал журналистом, возглавлял в Калуге областную комсомольскую газету ≪Молодой ленинец≫. Позже – редактор Калужского книжного издательства. Инициатор альманаха ≪Тарусские страницы≫ и член его редколлегии. Родился в 1924, ушел из жизни в 2005 году. Похоронен в Переделкино рядом с поэтессой Ниной Бялосинской. При жизни его было издано несколько книг его стихов. Это был автор великолепных, чеканных стихов, впечатывающихся в сердце, и необыкновенно образной, поэтической, красивой в самом лучшем смысле этого слова, прозы. Да он и сам был красивым, запоминающимся. Высоким, золотоволосым, золотобородым. В самом облике его было что-то герцогское. Родись он в прошлые века, золото и бархат смотрелись бы на нем органично. Но ему выпал на долю двадцатый век.

Я жил без страха,
                           как ребенок…
…Я знал, что женщины –
                                    как мама –
добры и ласковы. И ласков
                                         был сам,
и в мир входил для мира.
…Но черный день сыграли трубы –
двадцатый век, железный ирод,
в моей крови полощет зубы.

Николай Панченко из породы великанов и точно подходил под китайское определение героя: ≪Он сидит, как гора. Он двигается, как муравей, он останавливается, как вбитый гвоздь≫.
Его стихи очень крепко вбиты в историю России со Второй мировой до ≪глубокого разочарования Перестройкой≫. Эту историю Николай Панченко прошагал с готовностью погибнуть и ничего не искать для себя лично.

Не заслуга быть белым,
не достоинство – русым.
Очень трудно быть смелым.
Очень просто быть трусом.
… Люди смелого роста –
улыбаемся грустно:
нам, конечно, непросто,
                              нелегко...
                                   Но негнусно!

Одно из самых известных – и сильных! – стихотворений Николая Панченко: ≪Баллада о расстрелянном сердце≫

Я сотни верст войной протопал.
С винтовкой пил.
                         С винтовкой спал.
Спущу курок – и пуля в штопор,
и кто-то замертво упал.
…–
Убей его! –
И убиваю,
                хожу, подковками звеня.
Я знаю: сердцем убываю.
Нет вовсе сердца у меня.

А сердца нет,
                  приказ – во мне:
не надо сердца на войне.
Ах, где найду его потом я,
исполнив воинский обет?

Я долго-долго буду чуждым
ходить и сердце собирать.
– Подайте сердца инвалиду!
– Подайте сердца! – стукну в сенцы.
– Подайте сердца! – крикну в дверь,
– Поймите! Человек без сердца –
куда страшней, чем с сердцем зверь.

И где-нибудь в чужой квартире
мне скажут:
                    – Милый, нет чудес:
в скупом послевоенном мире
всем сердца выдано в обрез.

Поэт и переводчик Александр Ревич называл это стихотворение гимном послевоенного потерянного поколения, правдой об очень суровом, невероятно скупым на проявление ласки и нежности времени. Это была оборотная сторона Великой Победы. Отгремели праздничные залпы, и страну надо было поднимать из руин. Сразу же, без передышки, без времени на зализывания ран. Было не до ласки, не до ≪неженья≫. Сердца действительно ≪было выдано в обрез≫, да и много ли осталось от того окровавленного войной сердца?..
Сразу после смерти поэта кто-то из его друзей написал взволнованные искренние строки: ≪Когда умирают поэты, нам остаются слезы, стихи и память из самого нутра, до озноба…Известный спор: поэтами рождаются или становятся –жизнь разрешает однажды: поэтами умирают.

Я, наверно, уйду, не достроив своих кораблей.
Проплыву над толпою в сколоченной наскоро лодке.
Мне всегда не хватало ни черных, ни белых морей –
Мне мешали дышать эти мерные пальцы на глотке.


Оттого, как с гвоздя, я, срываясь, лечу в пустоту.
И покуда лечу это полное смысла мгновенье –
будто дело в руках,
                                 будто первое слово во рту,
будто девственных губ ощущаю щекой дуновенье.

В интернете крайне мало удалось найти информации о Николае Панченко. Мало мне удалось найти ее и в библиотеке. Этот замечательный поэт, удостоенный премии ≪за честь и достоинство в литературе≫, еще ждет своего достойного и честного историка и мемуариста. А мне остается только благодарно склонить голову перед его памятью и верить в то, что ≪он не проплывет над толпой в сколоченной наскоро лодке, а останется в сердцах своих читателях. И вектор нашей культуры будет направлен на высокую духовность, и, что еще более важно –на глубокую душевность.