Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


АНДРОНИК РОМАНОВ


Андроник Романов — поэт, прозаик, издатель. Родился в Казахстане, учился последо-вательно — в Карагандинском государственном университете, в КазГу в Алма-Ате и в Литературном институте им. А.М.Горького. Первые публикации — в пятнадцать лет в казахстанской периодике, в журнале "Простор" (1984). Печатался в журналах "Новый мир", "Знамя", "Октябрь" и др. Живет в Москве. В "Дружбе народов" публикуется впервые.


Глубина


А вот и он — старый крылатый пылесос с синей надписью "Трансаэро". Поднимаюсь по трапу, вхожу в фюзеляж, вчрево — судя по запаху — сундука для хранения антикварного постельного белья, присыпанного чем-то неожиданно аэрокосмическим. Пузатые телевизоры над креслами  подешевевшего от времени бизнес-класса и — свежая блузка стюардессы с легкомысленной пуговкой над пуш-апом. Я ее замечаю сразу.
Монотонно напоминая майского жука, сооружение бежит по взлетно-посадочной, отрывается и зависает на два с половиной часа между Москвой и Симферополем. Все! Три дня ни о чем не думать. Немного переговоров, отчет шефу и полнейшее радиомолчание — ни звонков, ни интернета. Повод наконец-таки выспаться.
Эта, с пуговкой, улыбаясь, косится то ли на меня, то ли на мой темно-синий семисотдолларовый "пармиджани". Хороший костюм — весомый аргумент. Подозвать и вполголоса предложить что-нибудь в меру экзотическое и дорогое — не сидеть же ей, такому ангелу в прямом и переносном, в местной гостинице, в — страшно сказать! — номере для летного состава. Достаточно разбудить ее девичье "А вдруг это он/тот самый случай (нужное подчеркнуть)..." и она кивнет. Главное, как говорит наш главный бухгалтер, совпасть ложбинками и бугорками. Но эта, вроде бы волнующая фривольность разворачиваться не желает, потому что глаза мои уже закрыты, и я уплываю в ровное гудение турбин.

* * *

— Андрей Сергеевич, вы меня слушаете?
— Да, — киваю я. — Простите, много работы, еще этот перелет…
Я стою у окна в симферопольском гостиничном офисе, смотрю туда, где за деревьями и домами должно быть море.
— Я говорил, что протяженность прилегающей береговой полосы — пятьсот семьдесят метров. Дно каменистое, пологое, пляж можно песком засыпать. Фундамент, сами знаете, семь лет стоял. Подрядчиков мы вам обеспечим. Будет шикарный санаторий.
— Отель, — поправляю я.
— Ну да, отель, — соглашается он.
На этот раз я покупаю недостроенный профсоюзный пансионат под Гурзуфом. Не сам, конечно. Моя задача — оценить участок, коммуникации, инфраструктуру и начать переговоры. Если закрою сделку качественно и быстро, как я обычно и делаю, получу обещанный опцион на кусочек активов нашего агентства — пятьсот рублей уставного капитала, офисный стул, стол и, наверное, степлер. Если серьезно,  опцион — это доступ к  результирующей кормушке.  Дивиденды у нас, как говорит главбух, регулярнее зарплаты, и это реальный, если не единственный шанс, не влезая в ипотеку, переехать из хрущевской пещеры в приличную квартиру. Дело, вроде как, не заковыристое —  собственник согласен на все, лишь бы платили, конкурентов нет, некому перебить по цене. Конторе — земля под строительство с дальнейшей продажей объекта, а мне — море и три дня на восстановление персональной корпоративной лояльности.
Меня в конторе не любят, и есть за что. Я — старший в отделе, на корпоративах не бухаю до хоровых песен и сортирных адюльтеров, в сорок пять в моей шевелюре не больше десятка седых волос, а на моем столе периодически появляются книги с непонятными словами, типа "экзистенциализм" или "викторианская". Все вышеперечисленное в совокупности — отличный способ хронически выбешивать наше пассивно-агрессивное большинство. Но я этого не замечаю. Сознательно. Повторяя про себя, что волка не должно интересовать мнение овец, и все у меня отлично — стратегия, план, инструментарий…
Как-то уж слишком часто я говорю себе это. Особенно, когда вот так стою у окна и будто пытаюсь разглядеть что-то важное за дальними многоэтажками, за всей этой суетой и бегом на месте.

* * *

— Эх, Викуся, Викуся…
— Меня Еленой Сергевной зовут.
— Это присказка такая, Лен Сергевна, — я улыбаюсь полной пожилой крымчанке, у которой час назад снял комнату в Гурзуфе.
— А че не в гостинице-то?
— Ну, как-то так. Не хочу.
— Женат?
— Нет.
— Все вы здесь неженатые. Ужинать-то будешь? Или на пляж?
— Так обед ведь?
— Ну, кому обед, а кому скоро ужин, — говорит она, разглядывая меня в упор.
— Пройдусь, — говорю я.
— Поздно придешь — не стучи, вон ключ на крючочке.
— Ага. Спасибо... А что у вас за долгострой за Сельвянкой?
— А... Так это... Дом отдыха строили. Пансионат, — говорит хозяйка и крестится.
— А почему не достроили? Случилось что?
— Ничего не случилось. Разворовали. Где-то тут у меня коврик был. Глянь-ка там, ты-то повыше будешь. Нету? Где же он?..
— Так что с тем санаторием? — спрашиваю я.
— Ой, не приведи Господи, — она снова крестится, — Девочка там пропала.
— Вот как? А что за девочка?
— Шел бы ты, милый человек, гулять. Тебе-то какая печаль?
— Ну как же? Интересно.
— Интересно ему... Настей звали. В прошлом году. Бухонцевой Валентины внучка. Малая шустрая была. В этом году пошла бы в школу. На стройке той и пропала. С подружками в прятки доигралась. Вот. Там, окромя сторожа, никого не было, и тот пьяный спал. Подружки-то вернулись, а Настеньки нет. Так и не нашли. А она-то сирота была. Да... Родители на серпантине погибли. На бабку с дедом осталась. И, вишь, к мамке с папкой ушла, значит. Вот как. А дед того сторожа зашиб. Да... Не поверил... Теперь в отсидке.
— Там, наверное, пляж хороший, раз пансионат.
— Не ходил бы туда. Наши никто не ходит. Нехорошее место.
— Ясно, — говорю я и выхожу в темный студеный коридор.
Вот тебе и санаторий. Теперь понятно, почему нет охотников из местных. Интересно, знает ли шеф.
— Ну а что тебя смущает? В Англии каждый второй замок с привидением.
— Да какое привидение, Сергей Иваныч?! У объекта дурная репутация. Это не Англия. Большой риск.
— Считай, что я тебя услышал. Давай потом. Инженерку смотрел?
— Нет еще, конечно. Когда бы я успел?
— Почему "конечно"?! Полный отчет по электронке, как обычно. Работай... партнер.
И положил трубку.
В институтской общаге у меня был приятель по фамилии Ацкий. Как сказал бы один из моих любимых персонажей — мелкая ничтожная личность. Буквально каждый божий день, не считаясь с обстоятельствами окружающей реальности, он находил способ рассказать мне об очередной воображаемой выходке своей воображаемой подруги, имевшей, однако, несчастье быть срисованной с реального прототипа, который регулярно подвергался его — Ацкого — массированному междугороднему дозвону. Всегда с одной и той же целью — Ацкому, как и любой другой половозрелой рептилии, хотелось взаимности, и он был дотошен до тошноты. Мой шеф — полная ему противоположность. Он — редкостная, обожаемая дамами,  бессистемная сволочь, существо с головой, полной дельных идей, находящихся, однако, в каком-то ленивом броуновском движении. При всем при этом мы еще и приятельствуем. Спорить с ним бесполезно. И да — "мне бы тоже хотелось иметь свой дом, комнату с цветами, вазу с пионами". Это Лукреция Лерро. Почему я вспомнил Ацкого? Нужно ехать и смотреть объект самому. С этим намерением я и вышел из дома.

* * *

От шоссе пришлось идти пешком хрустящей под ногами щебенкой, туда, куда махнул рукой местный извозчик. Дорога спускалась к морю, огибая гору, покрытую густым лесом. Через четыреста метров за очередным поворотом я увидел приоткрытые, некогда выкрашенные в тон окружающей зелени, а теперь изрядно поржавевшие металлические ворота. За ними начиналось принципиально иное пространство. В контексте окружающего ландшафта строительство казалась грандиозным.  От ворот до главного корпуса должна была, видимо, идти двухполосная асфальтовая дорога. Сам главный корпус напоминал остов авианосца в брошенном судостроительном доке.  Коробка первого этажа на широкой основе, разросшийся до приличных джунглей парк, вагончики, времянки, скамейки, сетки для просеивания песка, вросшие в бетон ведра, строительная техника, даже два кузовных камаза с разбитыми глазницами фар. Отменное место для съемок дешевых боевиков, игр в прятки и возможности провалиться в одну из коммуникационных дыр.
Я поднимаюсь по бетонной лестнице на открытый ветрам недостроенный второй этаж и сразу вижу ее — девочку лет семи. Она стоит довольно далеко, лицом к морю, на самом краю стены, раскинув руки, словно балансируя, легкая в легком белом платьице. Очень опасно так... Я не успеваю ее окликнуть. Она делает шаг вперед и вниз. У меня перехватывает дыхание.
— Здравствуйте, — раздается за спиной. Я вздрагиваю всем телом и оборачиваюсь. Рядом стоит женщина лет тридцати пяти, в таком же, как у девочки, легком белом платье.
— Там батут, — говорит она, улыбаясь моей растерянности.
— Что?
— Батут. Аниматоры бросили его на пляже, а мальчишки принесли сюда, прыгать с этажа. Там невысоко.
Она поворачивается и громко зовет:
— Настя! Настя!
— Я здесь, мамочка.
И — быстрые босоножки по доскам настила где-то там, внизу. Женщина улыбается, прислушиваясь, потом смотрит на мой модный принт и узкие джинсовые шорты:
— А вы отдыхающий?
— Хотелось бы так думать.
— А хотите, я покажу вам море?
— Конечно, — улыбаюсь я, — покажите мне море.
Мы спускаемся вниз, к пляжу. Идем неторопливо, ландшафтом, переваливающимся листьями и корнями за ограды и бордюры дизайн-проекта.  Я — все еще складывающий очевидные признаки в закономерность, она — с легкой улыбкой, блуждающей между нескрываемой грустью и приветливостью.
— Вы где-то здесь живете? — спрашиваю.
— Да. Там, — жест скорее неопределенный, похожий на полет плоского камня, задевающего гладь озера: там-там-там-там, раз-два-три-четыре…
— Вы что будете, рыбу или курицу?.. — неожиданно спрашивает она.
— Вы приглашаете? — улыбаюсь я.
— А почему бы и нет? Мы с Настей живем одни. Гости — большая редкость.  А вы кажетесь хорошим человеком, кстати.
— Вы думаете, это кстати? Вы ведь меня совсем не знаете. Вдруг я какой-нибудь маниак?
Я именно так и говорю: "ма-ни-ак".
— А давайте я сама попробую рассказать о вас. Когда-то у меня это, знаете ли, неплохо получалось.
— Вы психолог? На гадалку вы как-то не очень похожи.
— Я не помню, — смеется она.
Мы выходим на хваленый пятисотметровый пляж, с левой стороны которого — живописная отвесная скала, врезающаяся в материк, с правой — все остальное видимое пространство — лазурный горизонт, сопрягающий осязаемое с воображением. Я стягиваю кроссовки у бетонной плиты, так и не ставшей частью недостроенного волнореза, и с удовольствием опускаюсь на горячую гальку.
— Настя, не ходи в воду! Ты же сегодня купалась!
— Ну, мам! Я немножечко!
— Ладно! Только немножечко.
— Как вас зовут? — Я смотрю из-под ладони на ее каштановые волосы, мягкий овал лица и думаю, что для приведения она слишком красива.
— Погодите. Давайте сначала с вами разберемся.
Я смеюсь:
— Ну, давайте. Вы меня уже порядком заинтриговали.
— Разве? Не кажется ли вам, уважаемый незнакомец, что это вы сами изрядно постарались?
— Я приехал, чтобы купить эти руины. Я риэлтор. А вот откуда эти ваши "изрядно" и "будьте любезны", еще предстоит  выяснить.
— Вы в этом уверены?
— В чем именно? В том, что вы мне интересны? Абсолютно.
— В том, что вы риэлтор. Мне почему-то так не кажется.
— А кто я, по-вашему?
— Я довольно долго наблюдаю за людьми. Простите, Андрей, но вы не самый сложный ребус. Как вы ходите, говорите и при этом стараетесь не смотреть мне в глаза... Вы кто угодно, только не тот, за кого себя выдаете.
Я вздрагиваю и выдыхаю:
— Полагаю, как и вы.
Она смеется, взмахивает рукой и, повернувшись лицом к морскому бризу, торжественно объявляет:
— Позвольте представить... Черное море! Море, это Андрей!

* * *

— Простите, вам курицу или рыбу?
— Мама, а дяденька спит?
— Не буди его, милая. Сядь на место. Пристегнись.

* * *

— А чем закончилась история с Ацким?
Я открываю глаза и вижу ее лицо прямо над собой, в зените шатра волос, в просветах между которыми искрится солнце. Моя голова на ее коленях.  Привкус моря смешивается с запахом чистой белой ткани, нагретой солнцем. Настя рядом, сосредоточенно складывает из камешков что-то похожее на пирамиду. До меня медленно доходит смысл ее вопроса. Забытое ощущение полного спокойствия.
— Откуда вы знаете про Ацкого? Я же вам не рассказывал.
— А мы снова на "вы"?
— Я как-то пропустил момент... Не важно.
— Хорошо, — говорит она и дальше, уже нарочито переигрывая:
— Я в ВАШЕМ смартфоне прочла черновик рассказа, который ВЫ назвали "Глубина". Когда ВЫ спали. Простите мне мое женское любопытство. Это ТАК непорядочно.
— Ну вот, что вы улыбаетесь? Это, действительно, нехорошо. Ведете себя как ваша семилетняя дочь, ей-богу!..
— Зато у меня теперь есть доказательства. Ты не тот, за кого себя выдаешь. Так чем закончилась история с Ацким?
— Ну да, я помню — я не самый сложный ребус... А почему ты не спросишь  меня — реальный ли это персонаж? Вдруг это метафора?
— А какая разница? Ты общаешься со своими бывшими?
— Ну да, я предпочитаю дружить.
— Это понятно. Тебя когда-нибудь бросали?  Женщина, с которой ты недолго встречался, и вдруг раз — и все.
— В смысле?
— Простой вопрос. От тебя когда-нибудь уходила женщина?
— А что, я похож на…
— Того, кого бросают? Давай обойдемся без этого. Я уже взрослая девочка.
Она снова улыбается.
— Ладно. Хорошо. Было, — принимаю я правила этой странной игры.
— Что ты испытывал? Боль? Точнее можешь описать?
— Куда уж конкретнее?
— Тебе обязательно со мной спорить?
— Ладно, прости. Спрашивай.
— Она, эта женщина, бросила тебя буквально? Переехала в другой город, забанила тебя в Фейсбуке? Как это случилось?
— Да нет. Никуда не уехала.
— То есть физически ничего не изменилось? Ты по-прежнему можешь ей позвонить, увидеться с ней? Правда?
— В принципе, да. Мы особо не ссорились. Делить нам нечего.
— Я думаю, при желании ты мог бы с ней сблизиться снова. Теоретически.  Понимаешь, о чем я? Что я пытаюсь сказать? Никакого расставания в реальности не происходит, все творится в твоей голове.
— Слушай, пойдем просто поплаваем.
— Мы здесь не для этого. Ты можешь сосредоточиться? Нельзя всю жизнь отшучиваться и откладывать на потом. Потом ведь может никогда и не наступить.
Тут же корчу лицом скучающего школьника.
— Я пытаюсь сказать тебе что-то важное! — сердится она. — Воображение создает реальность, а не наоборот, как ты думаешь. Это ведь ты сам решаешь — быть тебе риэлтором или писателем, счастливым или брошенным.  Понимаешь? Единственная необратимость — это смерть. Смотри!
Она встает, поднимает камень и подбрасывает его вверх. Я смотрю на него, и мне кажется, что  в наивысшей точке подъема он зависает намного дольше положенного. А потом начинает падать.

* * *

— Мама!
— Не бойся милая, обними мамочку.  Настя! Настя, посмотри на меня. Все будет хорошо! Слышишь меня? Не бойся! Все будет хорошо!
Хлопок и жуткий свист воздуха, разрывающего оболочку фюзеляжа. Треск рвущейся ткани. Удар…

* * *

Я открываю глаза и вижу почти у самого лица наливающееся пунцовым, с тонкими проколами звезд, вечернее небо.Солнце уже коснулось края морского горизонта. Я поднимаюсь, стягиваю прилипшую к спине футболку, оставляю ее в песке вместе с шортами, иду к ленивой кромке воды, захожу в теплое переливающееся море. Плыву. Солнце почти целиком погрузилось, будто ушло под воду, я ныряю за ним следом и вижу его. В далекой бурлящей океанской глубине  огромное, окруженное невероятного размера светящимися пузырями, поднимающимися к поверхности, завораживающее и желанное, огромное тонущее солнце.

* * *

— Алло.
— Ты спишь, что ли? Помнишь, что завтра летишь в Гурзуф? Василич сказал, что тебя с утра в офисе не было. Документы забери.
— Не поеду я, Сергей Иваныч. Приболел. Сон дурацкий приснился. Давай Евтюхова пошлем.
— Какого Евтюхова, Андрей? Ты что?
— Дай мне лучше отпуск, Сергей Иваныч. У меня от недосыпа уже крыша едет, устал я.
— Не помню, чтобы ты так легко сдавался. Что случилось?
— Мне вообще нужно крепко подумать, своим ли я делом занимаюсь...
— Да ты что такое говоришь?! Ты же переговорщик от Бога! Давай не дури. Ты когда такой мнительный стал?
— Тебе бы такое приснилось... Как будто я уснул в самолете, который разбился. Типа, сон во сне.
— Что-то ты, друг, загоняешься... Евтюхов не потянет. Тогда уж сам поеду. А с опционом придется подождать, Андрей Сергеевич.
— Ну, придется, значит, подождем.
—  Давай-ка реально в отпуск... Недели хватит?
— Не знаю. Поеду куда-нибудь. Кстати, место там красивое. В Гурзуфе. Пляж большой. Скала...
— Да, есть такая. Так ты смотрел документы?
— Не поверишь, приснилась. Поедешь туда, расспроси про Настю.
— Какую Настю? Ладно, потом расскажешь.
— Девочку, семи лет… Знаешь, Серёж, "потом" ведь может никогда и не наступить.
Я закрываю глаза и вижу ее. Она стоит лицом к морю, на самом краю стены, раскинув руки, словно балансируя, легкая в легком белом платье.