Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


ЕЛЕНА ЕРОФЕЕВА-ЛИТВИНСКАЯ (Россия, Москва)

Поэтесса, прозаик, журналистка, театровед. Родилась и живет в Москве. С отличием закончила Государственный институт театрального искусства им. А. В. Луначарского, факультет театроведения. Член Союза писателей России с 2009 года. Член Всемирного Союза деятелей искусства и Российского Творческого Союза работников культуры. Член Регионального общественного Фонда содействия развитию современной поэзии "Светоч" и Открытого Литературного клуба "Отклик". Автор 18 поэтических сборников в соавторстве и авторской книги стихов "Февральские цветы" (М., Вест-Консалтинг, 2008). Автор книг в жанре художественной публицистики "Сергей Захаров" (М., Вест-Консалтинг, 2009) и "Сценарий для богини" (М., Рипол Классик, 2009) и нескольких сотен публикаций в СМИ. Удостоена литературной премии и памятной медали им. А. П. Чехова за верное служение русской литературе. Победитель поэтического конкурса интернет-журнала "Эрфольг" и конкурса "Новые имена" в номинации "поэзия" Международного Союза писателей "Новый Современник " (2008). Лауреат Всеукраинской Независимой литературной премии "Арт-Киммерик" (2008). Лауреат Международного конкурса "Серебряный Стрелец-2009" (США). Лауреат Международного фестиваля "Русский Stil–2009" в номинации "Стильное перо — проза" (Германия). Вице-президент МАГИ.

Страница автора на сайте "Стихи.ру":
http://www.stihi.ru/avtor/leningrad83
E-mail: elenli7@yandex.ru



ОТЗЫВЫ О ТВОРЧЕСТВЕ

Светлана Макаренко (Казахстан) поэтесса, писательница, филолог, член Международного Союза писателей «Новый Современник», лауреат литературных премий:
Елена, великолепные стихи. В них — незримая мелодия, подлинная поэзия души, простота и ясность. Такие стихи не могли быть не отмечены премиями и вниманием читателя. От них трепещет душа, волнуется и открывается чему-то Высокому, Иному! Говорят, что стихи это — свобода дыхания… Я почувствовала это зримо. И я этому рада. Спасибо Вам, истинный лирик… На Ваши стихи нужно писать музыку. Сколько мотивов, нитей, звуков, нот у любви, которая разными каскадами строк дарится нам поэтами, хорошими и не очень. Вам удался свой мотив, и это так важно понять. Чтобы знать, что все что пишется — не пропадает зря! Вы это знаете наверняка. Вы — Поэт.

Злата Рапова (Москва), историк,политик, издатель, лауреатмногих международных премий:
Мне очень понравились Ваши стихи. И мысли, и образы. И необычность слога. Исключительно красивые и музыкальные стихотворения, дорогая Елена! Удивительные, мистические. Прекрасно!

 Лариса Кузьминская (Москва), поэтесса, член Союза писателей России, Президент Регионального общественного Фонда содействия развитию современной поэзии «Светоч»):
Лена, стихотворения, которые проникают в сердце! Такие стихи большая редкость! Спасибо за эти ощущения!

Павел Иванов-Остославский (Украина), поэт, лауреат Международной премии им. Н. Гумилева:
Вы — самобытная и неподражаемая творческая личность, обладающая ярко индивидуальным художественным почерком. Ваши стихи очень интересно читать. Написано очень профессионально! Вы легко владеете словом, Елена. Вы свободно преодолеваете косность и хаотичность языковой и психологической материи. В этом и состоит мастерство…
Какие замечательные у Вас стихи! Мастерские, эмоциональные, благородные, зовущие читателя к вершинам духовности и показывающие ему эстетический образец!



Подруга Осень

Не грусти, подруга золотая,
И не верь предчувствию беды.
В низком небе птицы, улетая,
Оставляют легкие следы.

Осень, не жалей о невозвратном,
Все идет извечным чередом.
По утрам в густом тумане ватном
Плавают прохожие с трудом.

Успокойся, отдохни немного
От веселой летней кутерьмы.
Предстоит нам долгая дорога
В царство заколдованной зимы.

Время есть поразмышлять о вечном,
Звездная спустилась пелена…
Осень, скоротаем этот вечер
За бокалом терпкого вина.



Сесть в самолет

Сесть в самолет и оказаться там,
Где нас любовь на миг соединила,
Где облака бродили по хребтам
Хранителей уснувшего светила.

Сплетались тени в встречном свете фар,
Твое автО — приют любви бездомной…
Нас словно солнечный сразил удар,
И затопило нежностью огромной,

Как океан, в котором утонуть
Казалось нам Божественным подарком,
Седьмого неба приоткрывшим суть,
Нечаянным, блистательным и ярким!

…Увязнут ноги в ледяном песке,
Я к кромке моря подойду поближе.
Зайдется сердце в горестной тоске:
Зачем я здесь? Тебя я не увижу

Нигде! (Не разрешен второй заход,
Живую воду поглотили льдины)…
Хоть обыщи глазами небосвод!
Хоть подержись за лампу Аладдина!

В дорожной луже радугой — бензин,
Зонты на пляже никнут одиноко…
Пустой отель. Закрытый магазин.
И ни следа, ни знака, ни намека…



Я не вижу тебя во сне

Я не вижу тебя во сне,
Я домой не несу цветы,
В этой трижды пустой Москве
Забываю твои черты.

В веренице бегущих дней
Растворяется тайна двух.
Я прошу: назови своей
Хоть вполголоса, хоть не вслух.

К чуть подмерзшему витражу
Осень льнет расписной листвой.
Не своя, не твоя брожу,
Хоть на миг ты меня присвой!

А иначе — ни жизнь, ни смерть,
Ты ведь знаешь — я все отдам,
А иначе — ни синь, ни твердь,
Вот и маюсь — ни здесь, ни там.

Оттого так невесел взгляд,
Оттого не найдет покой
Это сердце, что век назад
Ты согрел под своей рукой.



Мари не Цветаевой

Унизаны кольцами пальцы,
Браслеты звенят серебром,
Волос, разлетевшихся в вальсе,
Касается Ангел крылом.

Подобно мятежным кометам,
Стремясь из родного гнезда,
Ты снишься влюбленным поэтам,
Марина, морская звезда.

Еще не написаны строки
Про жаркую горькую гроздь,
Но кем-то отмерены сроки,
И в стену впивается гвоздь.

Не ведает Божия птаха,
Отправившись в вольный полет,
Что ей уготована плаха,
Что шею петля захлестнет.



* * *

С деревьев листья облетели,
Но, по-особому права,
Назло кружащейся метели
Сияет зеленью трава!

И не стесняясь голых веток,
Над ним сомкнувших потолок,
К едва пробившемуся свету
Упорно тянется росток…

Так и душа — в последнем рвенье
Еще немного доцвести —
Лелеет каждое мгновенье
В разжатой времени горсти,

Не хочет верить близкой стуже
И полумраку тяжких дней,
Затягивает пояс туже,
Чтоб быть, как девочка, стройней.

Так весела морозной ранью!
Так молода в своей мечте!
Сопротивляясь умиранью,
Оцепененью, темноте…



Зинаиде Серебряковой

Серебрякова! В век Серебряный
Вы родились.
Окинув землю взором медленным,
Взялись за кисть.

Беспечно радовались утру Вы,
И без затей
Картины в бликах перламутровых,
Игра детей.

Как прост и легок дар Ваш ветреный —
Светлее всех!
Серебрякова, Вы серебряный
Роняли смех…

Непостоянен век загадочный,
Разверзлась твердь,
Осиротел Ваш домик карточный —
Тоска и смерть.

И надвое судьбу разрезавший,
Взорвавший тишь,
Вам сердце поезд переехавший —
Москва — Париж.

И в старости, в покое мертвенном
Нежней невест,
Серебрякова! Вам серебряный
От века — крест.



Благовещенье

Благовещенья день разнежен,
Даже птица гнезда не вьет.
Снежной нитью пейзаж прорежен,
Перламутровый тает лед.

Воск зажженной свечи оплавлен,
Весь в предчувствиях Божий Дом…
То ли голубь, а то ли ангел
В поднебесье взмахнул крылом.



Виленской-Острабрамской
Божией Матери

Твои закрыты очи,
Блаженство затая.
Царица звезд и ночи,
Владычица моя!

Хранительница неба
Серебряных ключей,
Загадочная дева
В короне из лучей.

Ты знаешь, что мне надо
И в чем спасенье мне,
Всех страждущих отрада
На золотой луне.

Таинственного слова
Струится благодать.
Я все тебе готова
Доверить и отдать.

Окутывают плечи
Покровы из парчи,
И звезды, словно свечи,
Поставлены в ночи.

Твоя святая сила,
Твоя святая власть!
Я об одном просила:
Не допусти упасть,

Не дай сгореть от жажды
И опуститься вниз,
Позволь мне хоть однажды
Твоих коснуться риз.



Февральские цветы

Мы встретились в концертном зале —
Летели над Невой мосты,
И розовым огнем мерцали
Февральские цветы.

Скрывался день неровным бeгом
В заснеженном пустом дворе,
И сумерки сплелись со снегом
В причудливой игре.

Сгорал в объятьях ночи запад,
И стебли влажные цвели,
Изнемогая от внезапно
Нахлынувшей любви.



Я ЕХАЛА ДОМОЙ…
(глава из книги «Сценарий для богини», М., Рипол Классик, 2009)

Есть вещи, которые так давно и прочно вошли в нашу жизнь, что кажется, будто они существовали всегда. Вот, например, романс "Я ехала домой". Все его знают, а кто автор? Дотошные любители, может, и докопаются — какая-то М. Пуаре. Но мало кому известно, что за этой фамилией стоит яркая судьба талантливой актрисы, волновавшей российскую публику и своими сценическими созданиями, и подробностями личной жизни.
В конце девятнадцатого века многие сходили по ней с ума. Говорили даже, что один неудачливый поклонник застрелился прямо у дверей ее гостиничного номера. Артистка, певица, блиставшая в оперетках и цыганских романсах, композитор, поэтесса, журналистка — все эти многообразные таланты сочетались в миловидной блондинке с неожиданно низким голосом, москвичке французского происхождения, Марии Пуаре, родившейся в 1863 году.
Каких только цветов и подарков ей не преподносили! Когда появился первый романс, написанный Пуаре, — "Лебединая песнь", всю ее квартиру почитатели ее таланта завалили фигурками лебедей — и большими, и маленькими, и серебряными, и фарфоровыми…
Ее жизнь напоминала пестрый калейдоскоп событий, в которых фигурировали виднейшие и богатейшие люди России. А она успела побывать в роли и городской сумасшедшей, и любимицы публики двух столиц, и аристократической дамы, и изобретательной авантюристки, и узницы Петербургской тюрьмы…
И старым, всеми позабытым обломком великой империи…
…В тот осенний день 1916 года около здания Петербургского окружного суда царило настоящее столпотворение. Литейный мост был весь забит людьми, не сумевшими прорваться в зал заседаний. Билеты расхватали за три недели до заседания суда. Сквозь плотную людскую массу, запрудившую мостовые и проезжую часть, с трудом пробивалась карета, в которой находилась подсудимая. Дверцы распахнулись. По толпе прокатился гул, она всколыхнулась, взволновалась, пришла в движение.
Хрупкая светловолосая женщина в сопровождении конвоя, прокладывавшего ей дорогу, направилась к входу в здание. Под ноги ей летели букеты. Кто-то неистово аплодировал. Кто-то кричал: "Мы Вас любим! Мы с Вами!". Но слышался и пронзительный свист, и злобное шипение, и обрывки негодующих фраз — "Аферистка! На графские миллионы позарилась! Ишь ты, графиня Маруся!".
Совсем недавно ей поклонялся весь театральный Петербург, да и Москва не отставала. И в Киеве ее обожали, и Париж она покорила исполнением цыганских романсов, хоть цыганкой и не была. Там среди ее поклонников числился один из Ротшильдов.
А теперь ее ведут с позором, как закоренелую злодейку и преступницу. Но она виновата лишь в том, что любила. Любила и хотела, чтобы у нее был муж и семья. Разве это не естественно для женщины? А средства, которыми она пыталась этого добиться… Что ж, любовь зачастую в таких делах неразборчива.
И хуже всего то, что за решетку ее упрятал ее же собственный муж. Судебный пристав, предъявивший ордер на арест, холодно глядя ей в глаза, именно так и сказал. Марии не хотелось в это верить. Она знала, что на нее заведено какое-то судебное дело. Но чтобы муж… Ведь граф только что был у нее! Мария жила в своем особняке на Фонтанке. Супруги обедали, потом он попросил Марию спеть. Она аккомпанировала себе на гитаре — семиструнной, палисандрового дерева, с перламутровой инкрустацией. Пела с каким-то особым чувством и надрывом, словно догадываясь, что больше петь для него не придется. "Я ехала домой, я думала о Вас…". Ее мягкий, обволакивающий голос бередил душу. Граф даже прослезился. Он вообще был несколько сентиментален.
— Не волнуйся, Маша, все закончится хорошо, поверь мне. Я не пожалею для этого ни денег, ни связей. Я остановлю происки этих злоумышленников, чего бы это мне ни стоило. Они заберут свое грязное дело обратно. Успокойся, дорогая, и не думай об этом.
На прощание граф перекрестил и поцеловал ее. Он всегда так делал. А через несколько минут вошли полицейские с наручниками…
…— Мария, он недостоин тебя.
Казалось, внутри нее заговорил другой человек. Другая, мудрая, все понимающая женщина, и к ней нельзя было не прислушаться. Мария отмахивалась от ее слов, но та продолжала твердить свое.
— Графу льстило внимание такой необыкновенной женщины, как ты. Ему нужен был наследник его двадцатимиллионного состояния. Здоровый, крепкий ребенок. Он говорил тебе об этом с первого дня знакомства. Не комплименты, не признания. Согласись, это несколько странно. Вспомни, разве он любил тебя? Разве понимал, что творится в твоей душе? Тебе хотелось видеть своего избранника благородным, щедрым и надежным? Но это всего лишь твое желание, искажающее действительное положение вещей. Ты же сама сказала, что ваша свадьба была для тебя глупым геройством. Ты принесла себя в жертву. Зачем?
…Она прошла на скамью для подсудимых, присяжные сели на свои места. Суд проходил в знаменитом "Белом зале", в котором слушались дела террористки Веры Засулич, Сикорского, Сазонова. Раздались страшные слова: — Истцом по делу графини Марии Яковлевны Орловой-Давыдовой, урожденной Пуаре, выступает ее муж, граф Алексей Анатольевич Орлов-Давыдов.
Мария едва не лишилась чувств. Значит, это он. Он все организовал, а не какие-то безвестные "злоумышленники". Значит, все это время он бессовестно лгал, притворялся, выкручивался. А эти поцелуи, это внимание, эта забота, этот нежный тон в голосе?
Чудовищный обман. Дьявольская изворотливость. Двуличие и коварство. Значит, он просто вводил ее в заблуждение. Чтобы не дать ей как следует подготовиться к предстоящему суду. Чтобы застать ее врасплох. И этого человека она любила? Посвящала ему стихи?
Нет, он не мог так с ней поступить. Его настроили против нее. Его заставили. Он такой слабовольный, легко поддается дурному влиянию. Карл? — мелькнуло в голове. — Неужели все-таки Карл?
— Эта кроткая с виду женщина опасна для общества, — услышала она голос графа. — С детства она была исчадием ада. Дикая, своенравная, неуправляемая. А знаете ли вы, милостивые государи, что в юности первый муж госпожи Пуаре поместил ее в сумасшедший дом? Правильно сделал. Вот только выпускать оттуда ее не следовало.
Марии стало трудно дышать. Она непроизвольно положила руку на горло, а другой рукой схватилась за край скамьи. Зал заседаний поплыл у нее перед глазами…
…— Боже, что со мной? Где я?
Голова гудит. Она обрита наголо. Ноги не слушаются. По спине ползет холодный липкий пот. Маруся снова огляделась вокруг. Как она здесь оказалась? Нет, этого не может быть! Ночными кошмарами она не страдает, но то, что сейчас происходит, иначе не назовешь.
Унылые обшарпанные стены. Решетки на окнах. Железная кровать с голым матрасом, без всякого постельного белья. На ней какой-то грязный балахон, скрывающий ее хрупкую фигурку. Он напоминает саван. Беспомощно свисают слишком длинные рукава.
Напротив женщина с всклокоченными волосами и безумным взглядом бубнит чтото под нос, сидя на кровати и слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Почему она такая странная? О чем она говорит?
Сейчас все закончится. Просто надо во что бы то ни стало проснуться и прекратить этот ужас. Мария изо всех сил вцепилась в свою руку и вскрикнула от боли. Значит, она не спит.
Это сумасшедший дом. Больница для умалишенных. Ее привезли сюда вчера вечером. Врач и двое санитаров с трудом ее усмирили. Ей сделали какой-то укол, и она провалилась в тяжелый, мутный сон…
Сидя на скамье подсудимых, Мария закрыла глаза. В памяти всплыли слова, сказанные много лет назад: — Маня, ты просто сошла с ума. Не знаю, что с тобой делать. Опять взялась за свое.
Разучиваешь какие-то роли, вместо того, чтобы заниматься домом.
Муж неожиданно вошел в ее комнату в тот самый момент, когда она перед зеркалом читала монолог Офелии.
— Я хочу поступить в Консерваторию. На меня обратили внимание Чайковский и Рубинштейн, — тихо ответила она.
— Я не позволю, чтобы моя жена выступала на сцене. Какой позор! Я солидный уважаемый человек, а ты желаешь распевать на подмостках фривольные куплеты.
— Но Вам же нравилось, как я играла в домашних спектаклях.
У Марии никак не получалось обратиться к мужу на "ты" — он был почти втрое старше нее.
Замуж за инженера Михаила Свешникова, старинного друга семьи, шестнадцатилетняя Маруся вышла не по своей воле. После смерти отца родные сестры постарались поскорее сбыть ее с рук — отдать первому посватавшемуся. И не мудрено. Александра и Евгения, крупные, рослые, как гренадерши, спортивного телосложения, своими резкими манерами отпугивали потенциальных женихов и никак не могли выйти замуж.
А тут еще Маруся, очаровательная изящная блондинка с голубыми глазами, привлекает к себе всеобщее внимание и отбивает кавалеров. Помимо красоты, в ней столько талантов! Артистичная, музыкальная, стихи пишет. Надо поскорее избавиться от нее, чтобы не мешала! Отец не позволил бы этого сделать, но несколько лет назад его убил на дуэли конкурент, а мама умерла, когда Марусе было всего восемь. И теперь ей приходится выслушивать нотации нелюбимого старого мужа.
— Я хочу быть великой актрисой. И стану ею!
— Неужели ты думаешь, что я тебе это разрешу? Ты будешь поступать так, как я считаю нужным, иначе…
Иначе он лишит ее всего — приданого (крестный дал за ней десять тысяч рублей), честного имени, положения в обществе. Просто объявит ее сумасшедшей.
И тут в ней что-то взорвалось. У Маруси началась дикая, невиданная истерика. Она металась по комнате в приступе невыразимого гнева, выкрикивала бессвязные слова, швырнула на пол вазу и дорогие каминные часы… Вызванные мужем санитары куда-то ее поволокли, несмотря на отчаянное сопротивление…
…— Представь, Миша, одна моя хорошая знакомая оказалась в сумасшедшем доме.
Мечтает о сцене. Непонятно, что с ней стряслось.
Аня Лентовская, артистка Малого театра, завтракая с братом, известным московским антрепренером Михаилом Лентовским, не могла не поделиться с ним взволновавшей ее новостью.
— А как ее зовут?
— Маруся Пуаре.
— Уж не покойного ли Якова дочка?
— Она. У них в семье семеро детей, и Маруся — самая младшая.
Яков Викторович Пуаре, сын французского офицера, осевшего в России после наполеоновского похода, и польской дворянки Яворской, был известной личностью в обеих столицах. Удивительный человек, просто уникум. И француз, и москвич — как-то это все в нем сочеталось. Женился Яков Викторович на Юлии Андреевне Тарасенковой из богатого рода суконных фабрикантов, дородной русской красавице, вскоре ставшей видной московской гранд-дамой. По слухам, крестным одного из многочисленных детей четы Пуаре был сам император Александр II. Пуаре содержал знаменитую гимнастическую школу, единственную в Москве — что-то вроде фитнес-клуба девятнадцатого века. Преподавал гимнастику, фехтование, выездку. Многие известные люди к нему ходили — и артисты, и писатели, и композиторы. Гимнастика тогда входила в моду.
Фехтовальщик Пуаре был блестящий. Силач, каких мало. Поднимал в рывке одной левой восьмидесятикилограммовую гирю. Состоял в штате Императорских театров, ставил там все дуэли и сражения. Имел в Большом театре постоянную ложу бенуара № 8. И так глупо погиб — в самом расцвете сил, получив ранение на дуэли. Чего они не поделили с этим немцем Бродерсеном, открывшим школу гимнастики вслед за Пуаре?
Но говорят, в споре была задета честь Франции…
…— Позвольте полюбопытствовать, кто едет вместе с Вами.
Проводник вагона первого класса обратился к высокому смуглому господину в сопровождении двух красивых девушек. Необычная внешность, очень необычная. Наверное, иностранец. Ни дать ни взять восточный вельможа, какой-нибудь турецкий паша — черные глаза так и сверкают, кудрявые волосы и борода тоже черны, как смоль.
Огромный рост, телосложение богатырское. Сила, энергия. А девушки, должно быть, первые красавицы его гарема.
— Та, что постарше, моя сестра, а младшая — сумасшедшая.
— То есть как?
— Я пошутил, — захохотал Лентовский. Его раскатистый смех, казалось, заполонил все пространство. — В том смысле, что сходит с ума от любви к искусству. Это будущая артистка Императорских театров. Прошу любить и жаловать.
За окном проносились подмосковные пейзажи. Поезд набирал скорость. Они едут в Петербург! Маруся будет играть в спектаклях! Даже подумать страшно — сам Лентовский обещал! Маг и чародей театра, превративший заброшенный уголок Москвы между Божедомкой и Самотекой в подобие райского сада. Блеск электричества, невиданного прежде в Москве, море разноцветных огней, фантастический театр, гроты и фонтаны, лучшие артисты и музыканты… Часто бывая в саду "Эрмитаж", Маруся издали любовалась его хозяином. Настоящий Петр Великий. Она не поверила своим глазам, когда в дверях больничной палаты, откуда она уже потеряла надежду когда-нибудь выйти, показалась его внушительная фигура в белой чесучевой поддевке…
…— Ну, что, Лаврушка, как себя чувствуешь?
Лентовский ласково потрепал Марусю по начинавшим отрастать белокурым волосам. Он догадывался, что эта прелестная девочка к нему неравнодушна. Как она старалась быть к нему ближе, как подражала его интонациям и манерам, как трогательно пыталась кокетничать. Даже его фразы и словечки переняла.
Марусе стало обидно до слез. Конечно, с такой прической она чем-то похожа на мальчика, но она все-таки женщина, причем замужняя. Маруся покраснела.
— Ладно, Лаврушка, не смущайся. Расскажи лучше, что ты умеешь.
— Я пою, танцую. Многие драматические роли знаю наизусть. Марию Стюарт, например.
— До Марии Стюарт тебе, положим, пока далеко, а вот начать с пажей очень даже реально. И давно ты театром увлекаешься?
— С детства. Помню, как меня впервые на сцену выпустили. У нас, в домашнем театре. Я должна была ангелочка изображать. Потом все меня целовали, обнимали, особенно маменька, говорили: "Молодец, не струсила!". А чего трусить? Так все красиво, свет яркий горит, музыка играет, все в нарядных костюмах. Это все маменька устраивала.
Больше никто меня не любил. А папа… Он весь был в своих делах — то школу организовывал, то Яхт-клуб, то народные гуляния на Варварке. Не понимал меня. Отправил в деревню к маминому брату. Там пришлось и гусей пасти, и за скотиной ходить, и огород копать. Жаловаться некому, вокруг чужие.
С тех пор я люблю быть одна. Для папы главное — чтобы порядок, дисциплина и никаких вольностей. Чуть что не по нему — он меня наказывал. А рука у него знаете какая тяжелая!
Поезд прибыл на Московский вокзал. Аня пересчитывала узлы и баулы.
— А где твой багаж, Лаврушка?
— Вот он.
В руках у Маруси был крошечный саквояж, похожий на дамскую сумочку.
— Это все, что у тебя есть? Ах, ты, цыган!
То Лаврушка, то цыган. Час от часу не легче.
Но разве мог тогда Лентовский подумать, что трогательный подросток, выбравший сценический псевдоним Марусина, станет главной приманкой всех его театральных затей? Что зрители будут валом валить в театр, чтобы увидеть несравненную Марию Пуаре, с истинно парижской живостью и остроумием блиставшую в модных оперетках? Он и не предполагал, что в будущем, став богатой и знаменитой, Мария не пожалеет своих денег и драгоценностей, чтобы вызволять его из долговых ям, куда Михаил Валентинович со свойственной ему широтой души и артистическим размахом попадал довольно часто. Внезапная смерть антрепренера в 1906 году станет для Марии Пуаре сильным ударом.
Первая безответная любовь, первые роли, первые успехи. В мыслях Мария далеко унеслась от судебного кошмара…
— Мария, подождите! Я иду за Вами от самого театра.
Маруся оглянулась. К ней приближался какой-то незнакомый мужчина. Кроме него, на пустынной темной улице никого не было.
— Не бойтесь, Я Ваш поклонник. Разрешите, я Вас провожу? Вы, наверное, живете где-то поблизости?
— Нет, в гостинице "Бель Вю". У арки Генерального штаба, рядом с Дворцовой площадью.
— Но это на другом конце города! Почему Вы пошли домой пешком?
Маруся помедлила с ответом.
— Мне стыдно признаться, но у меня нет денег на извозчика.
Незнакомец пристально взглянул на Марусю. Без грима, в свете фонаря было заметно, какое у нее бледное осунувшееся лицо. Она слегка поежилась и спрятала замерзшие руки в карманы своего легкого жакета. Осенние ночи становились все холоднее, а у нее не было даже перчаток.
— Да Вы, часом, не голодны?
Маруся опустила глаза и стала рассматривать свои поношенные туфли. Сегодня перед спектаклем она чуть не упала в обморок. Но она скорее умрет от голода и холода, чем что-нибудь попросит.
— Сейчас мы поедем в какой-нибудь ресторан поужинать, а после я отвезу Вас домой. Согласны? Эй, извозчик!
В его голосе было столько нежности и участия, что у Маруси на глазах блеснули предательские слезы. Еще не хватало, чтобы он увидел, как она плачет. Она не должна казаться слабой. Она сильная. Но что же делать, если ей всего семнадцать, и она осталась совсем одна в чужом городе без копейки денег? Стоило ей успешно выступить в приличной роли, как Аня сразу же стала ей завидовать и настраивать против нее брата. В результате Лентовские уехали в Нижний Новгород и бросили Марусю на произвол судьбы.
— Завтра я снова встречу Вас у выхода из театра. Какие цветы Вы больше любите — розы или хризантемы?
Потом в ее жизни будет целое море цветов — никому из актрис столько не дарили.
Вспомнив о первом преподнесенном ей букете, Мария невольно улыбнулась.
…— Эта женщина — авантюристка, — откуда-то издалека донесся до Марии голос графа. — Ей нужно было во что бы то ни стало пролезть в высший свет. Такие выскочки и портят нашу аристократию.
Его обвинительная речь продолжается уже третий день. Сколько ненависти и злобы накопилось в Алексее! Уму непостижимо. Как он посмел вывернуть их жизнь наизнанку?
Ей никуда не надо было пролезать: в аристократических кругах Мария Пуаре вращалась уже давно и была там своей. Так же, как и ее близкая подруга, прима-балерина Мариинского театра Матильда Кшесинская. Матильда, или Малечка, как ее все называли, была не то чтобы хороша собой, а как-то по-особому притягательна. Она слыла роковой женщиной.
Актрисы сблизились в летний сезон 1894 года в Красносельском театре. Здесь давались лучшие спектакли с лучшими исполнителями. В Красном Селе были разбиты летние лагеря, и зал театра — с белыми, под мрамор, обоями, и с золотыми украшениями в виде военных атрибутов на барьерах лож, заполняли офицеры гвардейских полков. После спектакля актрисы вовсю кокетничали с толпящимися перед гримерной гвардейцами.
Однажды Кшесинская отвела подругу в сторону и попросила держать в тайне все, что она сейчас скажет.
— У меня роман…
Малечка перевела дыхание. Ее черные глаза заискрились еще ярче, лицо словно озарилось изнутри. Маруся невольно залюбовалось ею.
— С Наследником престола!
И Кшесинская рассказала Марии все подробности ее отношений с будущим императором Николаем II. Она полностью доверяла подруге — сплетничать и злословить было не в ее характере.
— Помолись за нас, очень тебя прошу. Ты добрая, Господь тебя услышит. И поверь мне, ты тоже встретишь своего прекрасного принца.
Предсказание Малечки вскоре сбылось. Героем Марусиного романа и самой большой любовью всей ее жизни стал потомок Рюриковичей, один из богатейших людей России.
Они познакомились на балу: высокий статный кавалер пригласил Марию на тур вальса. Вальс? Превосходно! Это ее любимый танец. Красивая пара, закружившаяся на паркете бального зала, вызывала всеобщее восхищение. И зрители, и артисты танцевали в этот теплый летний вечер в Красном Селе до упаду. А завершался бал "инфернальным галопом", где тон задавали Великие Князья.
— Князь Павел Дмитриевич Долгоруков, — представился Марии Пуаре ее кавалер.
Она слышала о нем: получивший прекрасное образование на естественном факультете Московского университета, он становился все более заметной фигурой в политической жизни России. Позже ему, одному из основателей кадетской партии, в случае свержения монархии прочили пост президента республики.
Любовь между ними вспыхнула с первого взгляда.
Долгоруков увлекся не только красивой женщиной и одаренной актрисой. Мария оказалась исключительно интересным собеседником. Они кутили в ресторанах, ездили к цыганам, но могли и часами говорить обо всем на свете. Марию и Павла Долгорукова очень многое объединяло, и прежде всего, родившаяся в 1898 году дочь Татьяна. Но стать законной женой князя Марии было не суждено.
Ее муж Свешников, поселившийся под конец жизни в Гефсиманском скиту близ Троице-Сергиевой Лавры, наотрез отказался дать ей развод, даже когда она сама приехала к нему просить об этом. Они не виделись с тех пор, как Мария сбежала с Лентовским в Петербург, и все равно старик был непреклонен. Единственное, на что он соглашался — признать Татьяну своей дочерью и дать ей свою фамилию. О настоящем отце напоминало лишь отчество Павловна, записанное в метрике при крещении девочки в родовой усадьбе Долгоруковых Волынщина под Москвой.
Павел, Павел, красавец, умница, личность… Их отношения, такие горячие вначале, спустя десять лет постепенно угасали, и однажды в сердцах брошенного князем какогото обидного слова оказалось достаточно, чтобы они прекратились совсем.
Мария тряхнула головой, и воспоминания ушли. Она вновь оглядела зал: кажется, и публика, и присяжные устали от грязных подробностей, которые на нее вывалило обвинение.
— Подсудимая бессовестно заманила меня в свои сети, воспользовавшись моей юностью и неопытностью, — с завидным красноречием продолжал истец.
По залу прокатился легкий смешок. "Неопытный" Орлов-Давыдов был давно женат на баронессе де Стааль, родившей ему троих детей. Но к несчастью, его старший сын и наследник огромного состояния был умственно неполноценным.
— Она не гнушалась ничем, чтобы добиться своей цели и буквально навязала мне знакомство. Мало того — она пригласила меня в номер, напоила шампанским и попросила помочь расстегнуть корсет!
Боже, к чему такие подробности? Они познакомились в Москве в гостинице "Националь" у телефона в холле на первом этаже. Вниманием Марии завладел высокий представительный мужчина, оказавшийся ее давним поклонником и…двоюродным братом Павла Долгорукова. И Мария Яковлевна неожиданно для себя влюбилась в графа — отчаянно, безрассудно, так, как любят на склоне лет. А может быть, это был панический страх перед подступающим одиночеством?
Мария пустила в ход испытанный женский арсенал — и томные взгляды, и сильно декольтированные платья, и легкие прикосновения, и романсы, и посвященные графу стихи. Свои бриллиантовые серьги дивной красоты — вторых таких не было во всем Петербурге — Мария переделала в запонки и подарила графу.
Алексей же Анатольевич вел себя несколько странно. Вроде влюблен, но к решительным действиям переходить не собирался. Про графа ходили самые нехорошие слухи — начиная с его, мягко говоря, невысоких умственных способностей, хоть он и был членом Государственной думы, и заканчивая нетрадиционной сексуальной ориентацией. Молва приписывала ему любовную связь с собственным слугой по имени Карл Лапс. Но Марии казалось, что уж ей-то удастся отвратить графа от порочной жизни и наставить на путь истинный.
Время шло, а их отношения не перерастали границ нежной дружбы. И Мария Яковлевна вспомнила, что Орлов-Давыдов увлекается модным тогда спиритизмом. Может быть, некий дух внушит графу, что его безумно любит одна женщина и не может без него жить, думала Мария, приглашая в свой дом на Фонтанке известную петербургскую гадалку Анну Чернявскую. Очень не хотелось ей заниматься таким богопротивным делом, но что еще оставалось? И граф поверил этому искусно разыгранному спектаклю.
Ему нужен сын, продолжатель фамильных традиций? Что ж, придется его якобы родить… Несмотря на возраст, который Мария и не думала скрывать. Но, видимо, граф плохо разбирался в вопросах женской физиологии, как, впрочем, и во многих других.
Кроме, пожалуй, автомобилей — Орлов-Давыдов был в числе основателей первого российского автомобильного клуба, и масонских тайн — он возглавлял петербургскую ложу "Полярная звезда", заседания которой проходили в его роскошном особняке на Английской набережной.
…— Алексей, твоя мечта сбылась. Я беременна.
Орлов-Давыдов не скрывал своей радости. Он наконец-то добился развода с женой, которая большую часть времени жила за границей, ухаживая за больной матерью (Мария потратила немало сил и энергии, чтобы убедить графа в неверности его жены Феклы Георгиевны, даже наняла агентов и организовала за ней слежку). Мария Яковлевна тоже обрела свободу — ее законный супруг Свешников скончался в Гефсиманском скиту, перевалив за восьмой десяток. На пышной свадьбе графа и артистки в январе 1914 года шаферами выступили друзья Орлова-Давыдова — Александр Керенский, будущий глава Временного Правительства, и Владимир Маклаков. А через месяц пятидесятилетней новобрачной… предстояли роды.
…Младенец был очень хорошенький. Крепкий, здоровый, с голубыми глазами, как у Марии, и, самое главное, с густыми бровями, которые для Орлова-Давыдова служили признаком его породы. Камеристка Марии Яковлевны нашла его по объявлению в одном из детских приютов. К приезду графа из Калужской губернии, куда он отлучился по делам, в конце января долгожданный наследник "появился на свет". Для пущей убедительности на роженицу и ребенка был заведен температурный лист. Мальчика окрестили Алексеем — в честь отца. "Смотри, какой красивый, какой славный, на рынке достали", — игриво произнесла Мария. Все складывалось как нельзя лучше. Счастливое семейство отправилось в путешествие за границу. Неужели желанный happy-end?
А духи между тем не безмолвствовали, и на продолжающихся спиритических сеансах стали убеждать графа, чтобы он составил завещание и большую часть своего состояния отдал сыну, который, подрастая, становился все менее похожим на Орлова-Давыдова.
И тут на сцене появился скромный статист, до поры до времени державшийся в тени.
Как говорят в театре — нет маленьких ролей, а есть большие актеры. Тот самый слуга Орлова-Давыдова Карл Лапс на поверку оказался настоящим кукловодом, а граф — всего лишь послушной марионеткой в его руках. Разве мог "честный Карл" допустить, чтобы все внимание графа переключилось на жену, эту пронырливую певичку, возомнившую себя хозяйкой положения? Разве мог смириться с тем, что остался не у дел?
Сначала Карл принялся шантажировать графа и графиню поочередно, намекая, что ему известно такое, о чем никто не должен знать. За свое молчание он требовал денег, и немалых. А потом и вовсе склонил графа, начавшего сомневаться в законном происхождении своего "сына", начать против Марии судебный процесс.
Заключительного слова обвиняемой все ждали с нетерпением. Тем более что в течение восьми дней заседаний суда она молчала и не ответила ни на один вопрос.
— Вся моя жизнь напоминает водоворот событий, — начала Мария.
Возникшая пауза придала ее словам еще большую весомость. Она говорила правду.
И в самом деле, события ее жизни чередовались порой с головокружительной быстротой. То она с огромным успехом играла в Александринском театре, где его негласная хозяйка Мария Гавриловна Савина чувствовала в ней весьма опасную конкурентку.
То переехала в Москву и с блеском выступала на сцене Малого театра и у Корша.
То ненадолго открыла собственный театр в саду "Аквариум" у знаменитого Омона.
То сочиняла романсы, мгновенно ставшие невероятно популярными. Первый ее романс "Лебединая песнь" ("Я грущу. Если можешь понять…") облюбовала великая цыганка Варя Панина, и говорят, исполняла его чуть ли не на смертном одре. А второй — "Я ехала домой" и подавно был на слуху у каждого.
То писала стихи, которые восхищали читателей петербургской газеты "Новое время".
То отправилась на русско-японский фронт в качестве военной корреспондентки.
То разъезжала по городам и весям с цыганскими концертами.
То вдруг отменяла все выступления и срывалась в Париж, к любимому брату Муше — Эммануилу. С детства обожавший рисовать, он прославился как непревзойденный художник-карикатурист под псевдонимом Caran d’Ache. Его рисованными историями, напоминавшими современные комиксы, забавлялся весь Париж.
Как много было Марии дано от природы! А сумела ли она реализовать себя полностью? Вряд ли. И эта подспудно таящаяся неудовлетворенность заставляла ее метаться из крайности в крайность. То шутить, то пребывать в глубокой депрессии. То горько рыдать, то игриво вскакивать на стол и требовать шампанского…
Она не искала ни графских денег, ни пышных титулов. Она просто любила. Последний раз в жизни. И ей очень хотелось быть счастливой.
Судьи совещались совсем недолго. Метрическую запись о рождении ребенка решено было признать недействительной, а Марию Пуаре оправдать. Когда зачитывали судебный вердикт, она на мгновение потеряла сознание.
Орлов-Давыдов, как и предупреждал его друг и адвокат Маклаков, стал всеобщим посмешищем. Неужели он не мог разобраться, беременна его жена или нет? В шубе, что ли, она при нем ходила? Или загипнотизировала его? Анекдот какой-то. Графу припомнили и жестокое обращение с первой женой, и постоянное отсутствие в Думе.
А ребенка вернули его матери, некой крестьянке Анне Андреевой.
Разразившиеся вскоре революционные события заставили забыть о громком процессе и раскидали участников этого скандального спектакля в разные стороны. Орлов-Давыдов, превратившийся в личного шофера Керенского, бежал вместе с ним за границу. Жил во Франции, последние годы жизни провел в Русском доме в Сен-Женевьев-де-Буа.
Эмигрировал и Павел Долгоруков, но впоследствии решил вернуться в Россию.
В 1927 году при переходе границы СССР его схватят и в ответ на убийство советского посла Войкова расстреляют в чрезвычайке — то ли в московской, то ли в харьковской.
Мария же Яковлевна вместе со своей старинной подругой Верой Ивановной Блезе — душевной, обаятельной и очень доброй женщиной из семьи музыканта — переехала в Москву. Петербургскую квартиру Пуаре полностью разграбили, а в пенсии этому чуждому советской власти элементу — бывшей артистке Императорских театров, да еще графине Орловой-Давыдовой — отказали. Но потом, вняв ходатайству Всеволода Мейерхольда и Леонида Собинова, все же небольшое пособие назначили.
Продав в Торгсин какую-нибудь из чудом сохранившихся безделушек, подруги могли себе позволить побаловаться кофе, сваренном на спиртовке. Рассматривая причудливые узоры из кофейной гущи на дне треснутых фарфоровых чашечек, они вспоминали былые времена и тех, кого уже не было рядом.
…Холодным октябрьским днем 1933 года по московским улицам в направлении Ваганьковского кладбища двигалась телега, запряженная одной лошадью. На телеге стоял простой гроб, наскоро сколоченный из сосновых досок. За гробом шла женщина с мальчиком. И еще одна женщина, с мужем и двумя детьми. Женщину с мальчиком звали Татьяна Павловна Свешникова, ее сына — Алешей.
Никто не спешил присоединиться к этой скорбной процессии. Никто не спрашивал — кого хоронят? Даже из праздного любопытства. Никому не было до этого абсолютно никакого дела.
Миновали Петровку. Давным-давно на фасаде желтого двухэтажного здания, между гостиницей "Англия" и аптекой, красовалась яркая вывеска "Яков Пуаре. Гимнастика и фехтование". Теперь здесь возвышался большой дом номер семнадцать с многочисленными коммуналками. По вечерам на общих кухнях стоял разноголосый хор примусов, а по утрам опаздывавшие на работу жильцы привычно ссорились в очереди к умывальнику.
А вот и Тверской бульвар. Старинный особняк с большим прямоугольным стеклянным эркером, куда семья Пуаре переехала позже. И здесь ничто не напоминало о его прежних владельцах. Деревья еще не сбросили листву — лето выдалось дождливым.
Когда-то Мария любила взять извозчика и прокатиться по Тверской с ветерком.
Особенно зимой, чтобы снег веером летел из-под полозьев саней. А теперь ее везли медленно. Очень медленно. Лошадь, тащившая за собой телегу, понуро плелась, с трудом передвигая ноги.
У края тротуара примостилась худенькая белокурая девушка. Старомодное длинное платье было туго стянуто пояском в талии. На бледном личике выделялись огромные голубые глаза.
— Я ехала домой, — звенел над немноголюдным бульваром нежный мелодичный голос. — Я думала о Вас…
И редкие прохожие бросали мелочь в старую потертую шляпу, стоявшую у ног невесть откуда взявшейся в сталинской Москве уличной певицы.