Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


Беседу вела АНАСТАСИЯ ЕРМАКОВА


Ольга Александровна Славникова родилась в Свердловске (Екатеринбург). Окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. С 2001 по 2016 год была координатором премии "Дебют". Автор книг "Первокурсница" (1988), "Стрекоза, увеличенная до размеров собаки" (1997) – шорт-лист "Русского Букера", "Один в зеркале" (1999) – премия журнала "Новый мир", "Бессмертный" (2001) – премия Горького, "2017" (2006) – премия "Русский Букер", "Любовь в седьмом вагоне" (2008) – шорт-лист премии "Большая книга", "Лёгкая голова" (2010) – шорт-лист премий "Русский Букер" и "Большая книга", "Прыжок в длину" (2017) – премия журнала "Знамя". Живёт в Москве.


Статус писателя в России – ниже некуда



Потому что держать его в чёрном теле – рыночная стратегия


– Ольга Александровна, сейчас много говорят о вашем новом романе "Прыжок в длину". Как вам кажется, совпадают ли в целом высказывания критиков с вашим авторским замыслом?

– На этот раз критика на удивление и адекватна, и проницательна. Многие отмечают ту противоречивость моих героев, которая меня особенно волновала: "негодяйчик" Женечка Караваев, удачливый полубандит, в каких-то ситуациях искренне великодушен и щедр, "звезда позитива", ведущая пошлого ток-шоу Кира Осокина в глубине души остаётся наивной и чистой девчонкой, свято не понимающей, что вокруг неё творится. Критик Вероника Кунгурцева даже разглядела спиральную структуру романа, что под силу только коллеге по прозе, понимающему, как развивается текст.
Не обошлось, однако, и без традиционных упрёков в недоброте и в отвращении к описываемому некрасивому миру. Существует тип критика-барышни (принадлежность к типу от пола и возраста не зависит, бывают и с бородами): такому неэстетично, если немытый стакан плохо себя ведёт. Не стану отвечать критикам, это дело бессмысленное, обращусь к коллегам-прозаикам, в частности, к моим студентам в школе CWS. Говорю и повторяю: не делайте мне красиво! Настоящим потенциалом образности обладают те предметы и персонажи, на которых нет глянца, на которых жизнь оставила меты и шрамы. И да, я люблю своих потёртых, неловких, рано постаревших героев и героинь, а при виде какой-нибудь линялой бумажки в весеннем тающем снегу у меня сжимается сердце.

– В ваших книгах, включая и последний роман, так или иначе присутствует тема некоего персонифицированного зла, тема рока. Как это соотносится с вашими личными этическими жизненными установками?

– Зло, существенное для прозы, проявляется и действует только через человека. Причём отношение зла с человеком-носителем всегда непростое, конфликтное. Человек, совершивший злое дело, обычно видит себя жертвой, а демоническую маску примеряет, как правило, существо незадачливое и совершенно невинное. Это всё – благодарный материал для романиста. В своих книгах я ставлю весьма жёсткие и не предсказуемые для меня самой эксперименты. А в жизни слежу за тем, чтобы зло не прошло через меня в мир. Это ещё и гигиена профессии. Дар даётся писателю, но может быть внезапно отнят. Нельзя брать на душу тяжких грехов.
Другое дело – взаимоотношения с роком. Есть силы над нами, нам не подвластные. Но человек всегда может сохранить последнее: достоинство.

– И в повести "Бессмертный", и в романе "Прыжок в длину" присутствует тема жизни инвалидов. Почему она оказалась в центре вашего внимания?

– В человеческой судьбе есть события обратимые, а есть – необратимые. Инвалидность необратима. Потому она – предельное испытание и для человека, и для литературного персонажа. Главный герой романа "Прыжок в длину", легкоатлет Олег Ведерников, спас ребёнка из-под колёс автомобиля и лишился ног, то есть лишился навсегда возможности прыгать. Но сам-то он остался тем же, что и был: способным на краткий миг левитировать, оттолкнувшись от земной тверди. И что ему, безногому, со всем этим делать? Герой "Бессмертного", парализованный старик-ветеран, сохраняет запертую в недвижном теле внутреннюю мощь, позволявшую ему на фронте совершать подвиги. И всякий инвалид помнит свой потенциал, мысленно проигрывает свою другую судьбу, которая не состоялась и не состоится. Это ли не сюжет для прозы?
Конечно, тема инвалидов – это целый клубок социальных проблем, лакмусовая бумага для общества. Есть и ещё один аспект, волновавший меня, когда я писала "Прыжок в длину". Позитивное мышление, на которое сейчас большая бизнес-мода, на деле тоталитарно: оно лишает человека права на трагедию и тем его расчеловечивает. Инвалид – фигура глубоко трагическая, и Ведерников у меня не ведётся на позитив до самого конца. Он осознанно проживает свою трагедию – и в этом его подлинность.

– Если говорить о жанре романа сегодня, то, как вы считаете, есть ли у него потенциал для развития? Или снова надо говорить о кризисе жанра?

– Сколько помню себя в литературе – роман всё время хоронили. О кризисе жанра много говорят те, у кого не получилось роман написать. Виноград, конечно, зелен всегда, и всегда есть исчерпанные, не работающие сегодня форматы, дающие повод для разговоров о конце романа. По моему мнению, роман сегодня не в кризисе, а именно в активном развитии. Разные типы романа взаимодействуют, появляются гибридные формы. Евгений Водолазкин в "Лавре" соединил глубоко архаичный жанр жития с современными повествовательными техниками. В книгах Марии Галиной смешиваются фантастика и психологическая проза. Мощно работает Алексей Иванов, у него широченный диапазон – от этнотриллера до документального исследования. "Праздничная гора" Алисы Ганиевой – синтез утопии и антиутопии. Сложен и перспективен Максим Матковский. Интереснейшее время! Всегда есть что читать, всегда есть что писать.

– А пишете ли вы рассказы? Или у вас исключительно романное дыхание?

– Рассказы пишу, конечно, только объёмные. Во-первых, сама моя манера, со многими описаниями и метафорами, требует места. Во-вторых, герои начинают развивать сюжет против воли автора. Когда Александр Кабаков заказал мне цикл рассказов для журнала "Саквояж СВ", тексты потом приходилось сокращать – либо снимать в журнале рубрики. Так что романная форма для меня более органична. Но постоянно возникают идеи, делаются наброски, которые лучше бы превратить в новеллы. Однако для написания рассказа нужен ещё и внешний толчок. В романе я живу, а рассказы пишу, если мне их, например, заказывают. Иначе роман не отпустит.

– Отражает ли, по вашему мнению, премиальный процесс реальное состояние современной литературы? Ведь много талантливых авторов всё же остаются за бортом...

– Всякий раз, во всяком премиальном цикле, в любой премии результат приблизителен – и по "короткому списку", и по лауреату. Эксперты, члены жюри – живые люди, со своими вкусами, пристрастиями, шаблонами. И по опыту премии "Дебют" могу сказать: достойных претендентов всегда больше, чем "длинный" и "короткий" списки могут вместить. Так что да, за бортом всегда кто-то остаётся. И бывает, что потом именно он "выстреливает", а лауреат растворяется в неизвестности.
Каждая премия, взятая в отдельности, не может не давать перекосов. Есть, на мой взгляд, премии изначально "косые": там кого-то из авторов любят, а кого-то не любят, и последние в шорт-лист не попадут никогда, хоть бы они создали шедевры на уровне "Войны и мира". Состояние литературы отражает не одна какая-то премия, а совокупность премий. Система должна охватывать разные виды литературы и типы письма (за лучший роман, за лучший рассказ, за самый безбашенный эксперимент) и отражать, скажем так, интересы разных профессиональных групп. В году так две тысячи тринадцатом казалось, что система сложилась. Но теперь система прореживается: не стало "Дебюта", на волоске "Русский Букер", давно не вручается "Белкин". Допустим, останутся две или три премии "главные", "самые престижные". Вот тогда точно литературный процесс отразится в них искажённо. И сами эти премии деградируют, при сколько угодно большом призовом фонде.

– Вы частый гость на международных книжных ярмарках и, насколько я знаю, в этом году приглашены в Париж. Наверняка вы неоднократно общались с зарубежными авторами. Как вам кажется, отличается ли статус зарубежного писателя от статуса российского? И в чём отличие?

– Российский писатель говорит: "Я издал роман". На Западе его коллега скажет: "Я продал роман". Разница очевидна. У нас книжный рынок небольшой и постоянно сжимается. Системы грантов для писателей (именно для авторов, а не для издательского бизнеса) не существует. Издатель делает не литературу, он делает деньги, и потому сложная проза, требующая от автора многих лет работы, выпускается на тех же экономических основаниях, что и трэш, создаваемый за пару-тройку месяцев. Соответственно, статус писателя в России опустился – ниже некуда. Держать писателя в ничтожестве и в чёрном теле – рыночная стратегия. И, боюсь, стратегия правящих элит. А при этом западные страны продвигают свою современную литературу как важную часть национального бренда. Преуспели, например, скандинавы. Конечно, на Западе тоже не всё идеально. Мне случалось разговаривать с коллегами, разочарованными в самом понятии литературного успеха. Доводилось наблюдать страх перед агрессивной политкорректностью, когда "оскорблённые" активисты могут раздавить сколь угодно статусного писателя. И всё же у западных коллег есть прибежища: университеты, университетские издательства, профессиональное сообщество, не обозлённое, не задёрганное, не ощущающее себя сборищем неудачников. Так я могу судить со стороны.

– Появился ли у вас уже замысел нового произведения? Хотя бы в общих чертах? И какой перерыв, заполненный "творческим бездельем", необходим вам между написанием книг?

– У писателя всегда есть несколько замыслов в разной стадии созревания. Сейчас я работаю над антиутопией под рабочим названием "2050". Она была начата раньше романа "Прыжок в длину", речь в ней шла о выходе России из международной изоляции после многих лет разрухи и эпидемий. Идея пришла году в две тысячи десятом, а потом случился киевский Майдан, обрушились санкции – словом, гипотеза обернулась реальностью. Теперь я перерабатываю роман с учётом событий, которые для героев романа в прошлом. "Творческого безделья" мне не нужно вообще, я сразу с жадностью берусь за новую книгу, как только прежняя сдана и отредактирована. Другое дело, что не всегда на прозу есть время. Я теперь смогу приняться за роман, когда закончатся мастерские в CWS. Не привыкать: так всегда было, есть и будет.