Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


Юрий БЕЛИКОВ - Михаил БАЖУТИН


Песни из чёрного чемодана


"Плету корзины и... песни сочиняю!",— объясняет особенность своего творческого метода самый туманный в мире человек. "Прямо-таки — самый туманный?" — отпарируете вы. И я отвечу: "Да, братцы мои, да, сестрицы мои, житель пермского райцентра Большая Соснова Михаил Бажутин утверждает, что „Там за туманами“ группы „Любэ“ — это его текст. Мало того, он готов биться об заклад, что и „Сиреневый туман“ — тоже вышел из-под его авторучки". Полагаю, этих двух "туманов" достаточно?
Но если вам удастся подслушать, как Михаил в процессе плетения корзин и изготовления табуреток-банкеток в своей столярке что-нибудь наборматывает или напевает из фирменного бажутинского репертуара, то вы сейчас же обнаружите всё то же "действующее лицо" из жизни призраков: "Остров Русский туманом покрыт...", "Сов. Гавань, брег дальневосточный. Туманы частые, дожди...".
Эти строки, как, впрочем, и "Там за туманами", и "Сиреневый туман над нами проплывает...", и "Ребята с нашего двора", и "Дорога, дорога, осталось немного..." и "А ты там, там, там, где смородина растёт...",— из тех двух тетрадок, которые, согласно версии Бажутина, пропали у него в поезде, вёзшем его, вдохновенного и чуть расслабившегосядембеля, из Хабаровска в Пермь в мае тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Одна — серая, чьи листочки в клеточку, а другая — зеленоватая с листочками в полоску.

— В этих тетрадках,— с мечтательной гордостью предъявил их Михаил окружившей его поездной братве,— всё самое ценное, что есть у меня в жизни!..
Потом он припомнит, как по-осиному вился около молоденький солдатик в зелёной фуражке и в тельняшечке. И как ехавший рядом старшина второй статьи, подмигивая флотским, насмешливо осадил "сухопутника":
— Ты чё тельняшечку-то нацепил?
А Бажутин, который всё-таки был старшиной не второй, а первой статьи, защитил молоденького:
— Да пусть пацан носит! Все мы вояки...

— Михаил, теперь не жалеешь: может, ты зря за ту "тельняшечку" вступился?

— Во всяком разе, когда стал паковать чёрный, из кожзаменителя, чемодан, обнаружил, что в нём нет тех самых заветных моих тетрадок. Вроде сильно не пили. И я "при голове" был. Впрочем, и "при желудке". Мне ведь предлагали тогда в госпиталь лечь. Да прямо с дока на дембель списали. За день до срока. Решили: "Ладно, давай до дому! У матушки болеть полезней..."
И вот ехал я, несмотря на желудочные спазмы, на таком душевном подъёме, что одну за другой песню сложил. Эх, Юрий, как совпадал тогда этот самый душевный настрой с ощущением ещё не утраченной нами Родины: "Я ехал в вагоне по самой прекрасной, по самой прекрасной земле..." А "Там за туманами" выдохнул ещё во время службы на ракетном катере в знаменитой Советской Гавани. "Ребят с нашего двора" начал там же, но доделывал уже в пути. Перепрыгивал с одного на другое. То писал:

А ещё я весне благодарен,
За Отчизну, что всё же живёт.
И за то, что однажды в апреле Гагарин
Совершил свой высокий полёт.

То, словно подчиняясь ритму идущего поезда, тянул:

Звенели колёса, летели вагоны,
Гармошечка пела: "Вперёд!",
Шутили студенты, скучали погоны,
Дремал разночинный народ...

Помню, внутренне споткнулся на строчке "Гармошечка пела: „Вперёд!“". Чем-то она мне не глянулась. Думал: потом к ней вернусь. Сперва получилось: "Шутили матросы". Но в поезде-то не только матросы ехали. И я чуть переиначил: "шутили студенты". А матросов и другой военный люд слил воедино — "скучали погоны".
А дорога-то длинная — семь суток до Перми добирался. За такое время со всеми перезнакомишься, на всех перронах ноги разомнёшь, да ещё и влюбишься. Увидел в вагоне девчонку с большущими глазами. Она тоже на меня смотрит. Как говорят у нас на Урале, искрá между нами прошла. Чуть позже, на каком-то хмельном приливе, извлёк тетрадку и аж красной пастой начал фонтанировать:

Последнее "прости" с любимых губ слетает,
В глазах твоих больших тревога и печаль...
Ещё один звонок, и смолкнет шум вокзала,
И поезд улетит в сиреневую даль...

— На моём месте некие седовласые знатоки фольклора сейчас бы выкрикнули: "Не надо ля-ля!" И предъявили бы свой резон: "Мы эту песню ещё в студенчестве слышали! То бишь в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов прошлого века. Помнится, Виктор Татарский, что полвека ведёт на радио программу "Встреча с песней", однажды назвал автора "сиреневых" слов. Это Михаил Матусовский. А сам текст написан им не то в тридцать седьмом, не то в сороковом году..." Что скажет на сей счёт другой Михаил — Бажутин?

— Мы же в поезде с кораблей были. И я девчонку "клеил". Повторяю: "Сиреневый туман" — про неё. Забыл певца, который оптом его исполнял. Марков?.. Маркин! Сначала он якобы приписывал тот "Туман" себе, а после отказался: мол, не он сочинил. Дескать, автор неизвестен. И только затем какая-то вдовушка предположила: мол, это её муженёк сочинил в тридцать седьмом. Вот и кивают сейчас на тридцать седьмой год.

— Я, вообще, считал эту песню народной...

— А я готов бороться и за "Сиреневый туман"! Кстати, я его "добью". Там всего три куплета. А я сделаю шесть. Дотяну, что не успел тогда в поезде...

— А как написалось "Там, за туманами"?

— После учебки на острове Русском я служил в Сов. Гавани на ракетном катере. И были мы на учебных стрельбах. Промазали. И тащили в Татарском проливе цель — катер "Комсомолец". Это такие клёпаные, дюралюминиевые, времён Великой Отечественной войны катера. Начался шторм в три-четыре балла. Воды-то солёной тогда мы наглотались. Катера есть катера. Болтало нас здорово. И мы шли по радиолокационной станции. Потому что там такие туманы!.. Трос не видать, тот катер — тоже. Фонтан воды и дымка серая. Всё затянуло. Вот тогда-то у меня и возникло: "Там, за туманами..."

— То есть эта фраза — твоя?

— Да вся песня — моя! Я имею в виду слова... У меня сейчас сердце кровью обливается! У меня же другая мелодия была. Она походит на ту. Я её напевал. Сам-то я не композитор. Так — для себя. Ребятам на флоте не показывал. Стеснялся...
(По моей просьбе Бажутин напевает: "Синее море, только море за кормой..." Действительно, напевает на собственный лад. Мотив похожий, но и отличающийся от известного.)
Когда строчка пришла "Там, за туманами...", поначалу я хотел написать: "Серыми". Подходит. "Белыми" — тоже. А потом вспомнил голубей у себя из детства в Большой Соснове!.. Сизых. И стали туманы у меня "сизыми".

— Но ведь "Любэ" поёт — "вечными, пьяными"?

— И "вечными" там тоже есть. Я сейчас эту песню тормошить не буду (в голосе Михаила проступает заметнаяхлипотца)...

— А про остальные песни что скажешь?

— Да они все у меня похожие! Я часто ввожу слово "там": "Там за туманами...", "А ты там, там, там, где черёмуха растёт...". Это уже — из "Ребят с нашего двора". У меня было два варианта: "черёмуха" и "смородина". Расторгуев поёт "смородина". И если "Там за туманами" они оставили без изменений, то в "Ребят" насовали своих куплетов — например, про какого-то "Кирюху по кличке Флакон". А вот про Гагарина — это моё... В тех тетрадках было штук десять моих песен. Сорок лет прошло. Я все их дословно не помню. Кроме тех, о которых мы говорим, потому что я их тогда зубрил...

— Когда ты впервые услышал, что поют твои слова?

— Году в девяносто шестом-девяносто седьмом. Но тогда мне не до того было. Болезнь меня маленько придавила... Сахарок прыгнул. Перед этим две трети желудка убрали. В общем, как я говорю, меня периодически штормит...

— Что испытал, когда узнал песни на свои слова?

— Тоска меня пробила!.. Что вот так в мире может получиться. Интересно: говорят, как-то Расторгуеву задали вопрос: "Скажите, кто текст-то „Там за туманами...“ сочинил?" Он вроде как ответил: "Да один моряк!" Стало быть, знают они ситуацию?

— В тетрадках было твоё имя?

— Вот этого не помню... Не подумал об этом. Я даже не думал в то время, что, оказывается, рукописи можно красть!

— Как в дальнейшем сложилась твоя жизнь?

— Мы же как? Свободу любим. Создали бригаду — и айда шабашить. Строили дома, гараж. Около года работал в Перми слесарем на телефонном заводе. Но всё равно тянуло меня к деревенскому бытию. И я не выдержал здешнейтолкотни-суетни. Отправился обратно. Это был семьдесят седьмой год. Сколько-то проработал лаборантом семенной инспекции у своей мамашеньки. В семьдесят восьмом женился. Выучился на водителя. Шоферил на ГАЗ-69. Возил людей по полям-по лесам. Потом — инженером по топливу. Десять лет — лесником.

— Сейчас продолжаешь сочинять?

— Если посчитать с теми, что остались в пропавших тетрадках, и что написаны потом, то, наверное, песен шестьдесят будет. Я много не пишу. Я теперь стал, как граф Монте-Кристо: если правды не добьюсь, я им ни одной песни не отдам! Я готов там горланить песни свои новые! Только чтоб встретиться с ними... Раздавить бы ещё этого!..

— Кого?

— Который в авторах ходит (Бажутин показывает раскинутыми руками масштаб воображаемого лица). Пусть он там у себя в Москве живёт — кислородом дышит, но чтобы мои земляки знали, кто есть кто! Я хочу его на поэтическую дуэль вызвать...

— Ох, и не просто придётся тебе на той дуэли! Знаешь, есть марочные вина. А есть марочные песенники. Твой "Дантес" — из таких. Кто только не исполнял его тексты: и группа "Чёрный кофе", и "Любэ", и Женя Белоусов, и "Иванушки", и Татьяна Овсиенко, даже София Ротару и Алла Пугачёва. Он, если и встанет к барьеру, то какого-то, пусть и первостатейного, морячка из Большой Сосновы просто не заметит. Да и кто тому морячку поверит? Пусть лучше плетёт свои корзинки, а не небылицы. Да и морячок ли он?

— Видишь вырезку из приморской газеты "Служба Родине"? Уже пожелтевшую. Это — обо мне: "Хорошо отзываются на корабле об отличнике боевой и политической подготовки старшем матросе Михаиле Бажутине. И в службе, и в учёбе у него полный порядок. Изучив два заведования, Михаил готовится к экзамену на первый класс. Добиваться намеченной цели ему помогает социалистическое соревнование, развёрнутое в экипаже в честь ХХVсъезда КПСС". Так что я — не призрак.

— Ну, допустим, не призрак. И читатель согласится: ехал наш "отличник боевой и политической подготовки" в поезде неделю и что-то там карябал в двух тетрадках, а после их посеял. Затем — словно уснул на тридцать лет и три года (тоже мне Илья Муромец!), а когда однажды включил телевизор и узрел-услышал френчеватого Колю Расторгуева,поблазнилось ему, будто тот его словами изъясняется. Сколько таких историй от разных шукшинских чудиков с синдромом Гришки Отрепьева из невообразимых медвежьих углов? Токующие в самозабвении, они будут с пеной у рта и в полной уверенности доказывать, что "Я помню чудное мгновенье" — их рук дело. И только потом, поупиравшись да изрядно почесав репу, позволят ретироваться: "Ах, да, как же это я запамятовал?! Оказывается, автор-то — Пушкин. Но всё равно — будто бы я сказал!.." Поэтому это всё — "Ой, туманы мои, растуманы!".

(Далее, оттолкнувшись от последней фразы, я позволю себе небольшое литературоведческое отступление. Может быть, и "растуманы". А может, постмодернизм. "Лихие девяностые", они ведь лихи не только рэкетом, отстрелами друг друга и рейдерскими захватами. Под видом смены соцреализма на постмодернизм не зазорно стало использовать известные из классики сюжеты, а то и целые, не принадлежащие автору фразы-периоды. Своего рода экспроприация! В этом смысле большевики и постмодернисты — близнецы-братья. Было чужое — стало моё. Щепетильные классики называли сиецитатой, и врождённая порядочность не позволяла им признавать и применять ликвидацию кавычек. Однако пришедшие им на смену решили наступить на кавычки, как на хвост разомлевшей на солнышке ящерки, выбросить их из обихода, точно некогда буквы "ер" и "ять", да ещё подвести под эту отмену научную базу — наречь незакавыченные цитатыцентонами, что в переводе с латыни — лоскутное одеяло. И это одеяло начали тянуть на себя все кому не лень.
Например, провозглашая здравицу старой деве, один московский остроумец витийствовал:

Она в этом кайфа не ловит,
но если страна позовёт,
коня на скаку остановит,
в горящую избу войдёт!

Так великий русский поэт Николай Алексеевич Некрасов обернулся Александром Викторовичем Ерёменко. Другой "поэтический бармен" Николай Байтов, вообще, приготовил убойный коктейль, смешав спетого Борисом Гребенщиковым Анри Волохонского с Лебедевым-Кумачом:

Под небом голубым
есть город золотой
с фашистской силой тёмною,
с проклятою ордой.

Но если два первых случая ещё можно отнести к некому, пусть подшакаливающему, но литературному приёму, то, предположим, поэт-песенник Виктор Пеленягрэ, тот и вовсе не разводит чайных церемоний. Вспомните хит всё той же группы "Любэ" "Позови меня тихо по имени...". Не надо быть большим знатоком творчества Сергея Есенина, чтобы не насчитать в этом песенном тексте четыре прямых заимствования из известного стихотворения русского классика "Несказанное, синее, нежное...".
Поскольку уши у современного россиянина занавешены транслируемыми напевами попсы, может даже показаться, что первоисточник — Пеленягрэ, а не Есенин:

Колокольчик ли, дальнее эхо ли?
Только мимо с тобой мы проехали.
Напылили кругом, накопытили...

С той лишь разницей, что у Есенина: "Стой, душа, мы с тобой проехали". И вместо "Несказанное, синее, нежное" на голубом глазу поётся: "Несказанное, глупое, нежное". Бог шельму метит: тут коренное словцо — "глупое".
И так во многих песенных текстах Пеленягрэ, исполняемых той же группой "Любэ", Лаймой Вайкуле, Николаем Басковым, Ириной Аллегровой, да Бог ещё знает — кем: то Блок мелькнёт, то Николай Рубцов, то Михаил Кузьмин, то Юрий Влодов, то Юрий Кузнецов. Прежде это именовали плагиатом, нынче кличут центонами или "особым химическим составом сознания", которым под завязку наделены дети постмодернизма.
Дабы в этом убедиться, достаточно воспроизвести название одного сборника стихов и песен: "Я Шаганов по Москве". Чувствуете?.. Постмодернист всегда попирает первоисточник. И если придерживаться истории, что какими-то путями, когда-то к будущему бажутинскому супротивнику по возможной поэтической дуэли, о которой ныне грезит Михаил, попали тетрадки с каракулями неведомого морячка, исполненные обаятельного наива, то по методу своих собратьев-постмодернистов он мог вполне впустить их в свои тексты, при этом даже не заметив.
Но если внимательно, с использованием лингвистической лупы, укрупнить особенности собственного стихотворчества баловня отечественного шоу-бизнеса и предполагаемых бажутинских напевов, прослеживается вот какая картина: сей баловень более умел, пластичен, изощрён, если можно считать изощрёнными попсовые тексты, но они, надо признать, крепко держатся на гвоздях рифм, тогда как Бажутин не всегда подрифмовывает, а ежели и рифмует, то нередко как-топо-школьному, по-дилетански — едва опираясь на гласные... Примером может служить недавняя написанная Михаиломпесня про гранёный стакан, напетая во время нашего с ним диалога:

Рождённый, рождённый, рождённый
В огромной советской стране,
Гранёный, гранёный, гранёный,
Твой звон раздавался везде...

И здесь голос Бажутина возвратил меня в большесосновскую реальность.)

— Но при этом к моей поэзии-то не подстроешься! А у того баловня, о котором ты глаголишь,— другая интонация. Ведь песня, она, как ручей. Заколодило одно слово, будешь ломать — всё, песня не пойдёт. Отбросит куда-то на камни, но никуда не покатится. Вот как тебя пронзило, так ты и катись!

— Я знаю, что когда группа "Любэ" давала концерт в Перми, ты хотел приехать из Большой Сосновы, выйти на сцену с букетом цветов, а в букете, на видном месте,— записка: так, мол, и так — я тот самый моряк, автор "туманных" тетрадей... Захочет Расторгуев поговорить — даст понять. А нет...

— Отдал, повернулся и пошёл на своё место. Надо ведь и честь знать! Но на тот концерт мне не суждено было попасть — по иронии судьбы, все билеты были проданы. Однако вскоре я услышал радиопередачу Андрея Дементьева "Виражи времени". А в гостях у него был... всё тот же баловень. Дементьев его спросил: а как, дескать, была написана песня "Там за туманами"? И тот сказал, что якобы в девяносто шестом году ходил с другом в море. Вот под впечатлением этой прогулки и написал... Только оплошка выходит — промахнулся "стрелок" аж на два десятилетия...

— А чем закончилось твоё обращение в передачу "Пусть говорят" или "Прямой эфир"?

— Отправил письмо. А потом позвонил. И почувствовал: как будто там что-то не пробивное! Девица какая-то отвечает: "Да, мы знаем, что вы..." А письмо я отправил в стихах:

Я пишу же вам с Пермского края.
Связан песней я с группой "Любэ".
Знает Бог справедливого Рая:
Я писал эти песни себе...

Но в ответ — тишина. Но я всегда успокаиваю себя тем, что Бог-то ведь знает!.. А чё нам бояться? Мы-то всё равно здесь временные. Чё нам?.. Там всё узнаем. "Дорога, дорога, осталось немного — мы скоро вернёмся домой..."


ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ


История с Михаилом Бажутиным — красивая литературная легенда, которая в силу своей голословности может окончательно переродиться в миф. Может ли это быть правдой, чтобы у нас в Большой Соснове безвестно проживал автор известных на всю Россию песен, если точнее — произведений песенной лирики?!
Обычно в нашем писательском кругу говорят: "Чудес не бывает".
Обоснованно, как эксперт, я не могу судить об этом просто потому, что недостаточно знаком с творчеством Михаила Сергеевича. И не вслушивался, и тем более не вчитывался в репертуар "Любэ". Но при нашем личном знакомстве Михаил произвёл на меня хорошее впечатление. У меня сложилось мнение, что это искренний человек, не ищущий сомнительной "славы", живущий с чувством удивления счастливой надеждой на то, что пришедшие ему когда-то в прекрасной молодости чувства и мысли не пропали и, облечённые в не слишком гладкие строки, не потерялись, а зазвучали по России через десятки лет.
Может ли такое быть?
По косвенным характеристикам сюжета легенды — да, может. Кто помнит эту жизнь большой страны в шестидесятые-семидесятые годы прошлого века, тот знает, что тогда в душах суровых мужчин цвела романтическая нежность стихами и мечтаниями, тогда довольно ясно ощущалось, что, если не ты, то страна в целом живёт невероятно большой судьбой и особой, значительной историей. Конечно, все эти чувства касались не амбивалентных людей, живущих "сложной, неоднозначной внутренней жизнью". А рядовых граждан — работяг и интеллигентов. И вот это "эмоциональное содержание", как говорят литературоведы, донеслось вдруг до нас известными песнями. То есть вполне можно допустить, что эти тексты могли быть написаны в середине семидесятых. В них та же атмосфера.
Мог ли матрос, отличник боевой и политической подготовки, записывать в тетрадку стихи. Конечно! Среди пермских писателей сразу можно назвать, например, Ивана Гурина, Валерия Возженникова, которые, будучи солдатами, так же "грешили" сочинительством и записывали стихи в тетрадки и даже прятали тетрадки от осмотра.
Почему бы сейчас, когда есть возможность, жива память, живы авторы, не воссоздать скрупулёзно творческую историю уже доказавших свою значимость литературных, да и любых других произведений искусства? Но, видимо, я спрашиваю пустоту. Спрашивает пустоту и Михаил Бажутин. И с этим надо жить, ничего не попишешь!
...Да, чудес не бывает, пока они не случаются.

Владимир ЯКУШЕВ
председатель пермской
краевой организации
Союза писателей России