Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы

Союз писателей XXI века
Издательство Евгения Степанова
«Вест-Консалтинг»

КТО ПРИДУМАЛ МИФ О ЧАПАЕВЕ: ДМИТРИЙ ФУРМАНОВ


Советская история и литература богата на мифы. Один из мифов – о Василии Чапаеве создал в 1923 году Дмитрий Фурманов. А потом пришло время мифов уже о самом писателе.

Дмитрий Андреевич Фурманов родился 26 октября (по новому стилю 7 ноября) 1891 года в Костромской губернии в селе Середа Нерехтского уезда в крестьянской семье, которая потом перешла в мещанское сословие. В 1912 году он после окончания Кинешемского реального училища, сдав экстерном экзамен по латинскому языку, поступил на юрфак Московского университета, откуда вскоре перевёлся на историко-филологический факультет.
В Москве Фурманов одно время подрабатывал репетиторством, в частности, занимался с детьми врача Леви. За это доктор поселил студента университета у себя на квартире, которая находилась в доме, располагавшемся на углу Страстного бульвара и Тверской улицы.
Когда началась война с германцами, Фурманов избрал для себя новую роль – брата милосердия. Его включили в один из санитарных поездов Земского Союза. Позже в поезде он встретил медсестру Анну Стешенко, которая стала его женой.
В 1916 году недоучившийся студент решил вернуться в Иваново-Вознесенский край. Похоже, поначалу у него никаких твёрдых идейных убеждений не было. Так, весной 1917 года Фурманов примкнул к эсерам-максималистам. Потом его переманили к себе анархисты. Но когда власть захватили большевики, он тут же, заручившись рекомендацией своего давнего соратника Михаила Фрунзе, подал заявление в РКП(б).
Позже Фурманов в своей автобиографии писал: "Пламенные настроения при малой политической школе толкнули быть сначала максималистом, дальше анархистом, и казалось, новый желанный мир можно было построить при помощи бомб, безвластья, добровольчества всех и во всём… А жизнь толкнула работать в Совете рабочих депутатов".
Действовал Фурманов то словом, то маузером. Ещё в декабре 1917 года он со страниц газеты "Рабочий город" призывал земляков:

Смыкайте ряды, поднимайте знамёна,
Решительный час настаёт,
Под грозную песню мучений и стона,
Смыкайся, страдалец народ.

Инспектируя в конце 1918 года военные комиссариаты Ярославской губернии, Фурманов докладывал Фрунзе: "На всех живоглотов-кулаков, которые сеют в массу солдат разные провокационные слухи, партийная ячейка должна обратить своё внимание… Всех кулаков взять на учёт, а также вменяется в обязанность членам ячеек следить за командным составом, который зачастую ведёт антисоветскую агитацию". Несогласных с этой позицией Фурманов предлагал "частью сажать в тюрьму, а самых опасных и крикливых – расстреливать".
За словами вскоре последовали и дела. Фурманов лично выступил обвинителем в ревтрибунале на нескольких процессах, и пощады от него никто не получил.
В марте 1919 года Фурманов вместе с женой был направлен на Восточный фронт в 25-ю дивизию, которой командовал Чапаев. Он стал комиссаром, а Стешенко возглавила в политотделе этой дивизии культпросвет.
Отношения комдива и комиссара складывались непросто. Во-первых, Чапаев и Фурманов по-разному смотрели на мир. Во-вторых, всё сильно осложнил завязавшийся у Чапаева роман с женой комиссара.
Незадолго до разгрома чапаевского штаба Фурманов с мандатом Куйбышева был отправлен в качестве уполномоченного Реввоенсовета Туркестанского фронта в Семиречье. При нём гарнизон города Верный из пяти тысяч красноармейцев поднял против власти бунт. Восставшие взывали: "Товарищи красноармейцы! За кого вы бились два года? Неужели за тех каторжников, которые работают теперь в особом отделе и расстреливают ваших отцов и братьев? Посмотрите, кто в Семиречье у власти: Фурманы…" (цитирую по изданию: "Чёрная книга имён, которым не место на карте России", М., 2005, с. 175).
Надо ли говорить, что этот мятеж был подавлен в крови, в чём немалую роль сыграл в том числе и Фурманов.
В Москву Фурманов окончательно перебрался уже весной 1921 года. Бывший комиссар вернулся к занятиям литературой. Он быстро написал три книги: "Красный десант", "Чапаев" и "Мятеж". Как считал немецкий славист Вольфганг Казак, "своим местом в советской литературе Фурманов обязан только собственной политической позиции и деятельности. Его повесть "Красный десант" (1921) содержит описание наступательной операции Кубанской армии. В романе "Чапаев" (1923) нашли полудокументальное отражение военные действия в юго-восточных степях за Волгой, участником которых был Фурманов, причём себя он выводит под вымышленным именем комиссара Клычкова, который призывает к дисциплине стихийного народного героя Чапаева. Тем же методом соединения цитат с отчётами или донесениями в партийном духе в третьем своём произведении – романе "Мятеж" (1925) – Фурманов изображает борьбу советской власти с восстаниями в Средней Азии".
Насколько Фурманов был искренен в своих книгах? Сам он утверждал: "Книжкам своим я ставил практическую, боевую, революционную цель: показать, как мы боролись в дни Гражданской войны, показать без вычурности, без выдумки… в художественной форме". Но писатель явно лукавил. В своих романах он всё ради коммунистической пропаганды исказил. Ну не был Чапаев героем. Он был истребителем уральского казачества. А Фурманов создал миф о якобы народном кумире.
Надо отметить, что Фурманов всегда хотел власти. Отчасти эта мечта осуществилась в 1924 году, когда его избрали секретарём Московской ассоциации пролетарских писателей (МАПП) – организации, которую Булгаков потом в романе "Мастер и Маргарита" обозвал Массолитом. "Я выбран ответственным секретарём МАПП, – отметил писатель в своём дневнике 23 марта 1924 года. – Везёт мне на этом пути: в 18-м году только только вступил из анархистов в РКП – забухали секретарём Губкома. Теперь – без году неделю в "Октябре" – назначен генеральным секретарём МАПП – так прежде назывался у них этот <нрзб> типа. С охотой, с большим интересом берусь за работу. Главное препятствие, конечно, время. Тут я в смущении:
1. Госиздат ухватывает часов до 7–8.
2. Надо следить за периодич. и непериодич. печатью, надо всё прочитать, знать.
3. Немало надо прочесть ex offecio – на отзыв.
4. Статьи и заметки по развитии журнала
5. Пишу "Мятеж", пьесу,< нрзб>, сценарий "Чапаева", много вечеров посвятил редактированию речей Троцкого на конгрессах КИН и т.д.
6. Посещение ячейки.
7. Руководство кружком <нрзб>.
8. Редактирование части материалов для стенной газеты ФОН.
Уже не говорю о том, что иной раз в театр, на лекцию надо заглянуть и т.д. Словом, время занято чрезвычайно, а эта работа требует к себе внимания скрупулёзной заботливости, сосредоточенной памятливости обо всех деталях – и, как отв. секретарь, должен буду предвидеть, толкать, будить, приводить в ход всю машину. Но, в конце концов, как не будь занят – раз имеется большая охота – как-то со всем успеваешь справляться. Отбираю ото всех и всяческие материалы, группирую, анализирую их тщательно, от "стариков-октябристов" узнаю всю подноготную, намечаю перспективы большого пути и всяких временных троп и тропинок, распределяю заботу между всеми членами и – ходу!
Сегодня из Гусь-Хрустального приехал
Безыменский. Его не было в Москве целый месяц. Как дружески все его встретили! А с Леллевичем они, видимо, сердечно близки – так и кинулись целоваться, да как! Не прошло минуты, как он вытащил свою прелюдию к Гуте – видимо, большой поэме, написанной    за эту поездку. Чудесные стихи. Чудесные, очаровательные своими неожиданными <нрзб> конструкции, своим ароматом свежести, силой, напряжённости и задушевной искренности.
Завтра засед. (видимо, первое!) Редакция коллегии журнала "Октябрь". Коллегия из 7-ми, но в качестве 8-го и 9-го пригласили меня и
Березовского. Предполагаю с первого же № начать печатать свой "Мятеж". Что-то упрямится Либединский (правда, он прочёл всего 20 стр.) – говорит, что надо бы сюжет взять конкретнее и оживить действующих лиц, дать им больше действия. Тут и Тарасов-Родионов. Этот начинает мне не нравиться со своею критикой".
(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 281, лл. 9 об, 10, 10 об.).
Впоследствии партийная верхушка привлекла Фурманова к работе над постановлением ЦК ВКП(б) о политике партии в области художественной литературы. Впрочем, некоторые близкие к партаппарату литераторы не раз выражали сомнения в том, готов ли Фурманов  до конца бороться за линию партии. Припомнив ему прежние грехи, они в декабре 1925 года доложили в ЦК РКП(б): "Ошибка тов. Фурманова, перенёсшего разногласия, бывшие в руководящей группе, в широкую беспартийную организацию и поставивший под вопрос единство ВАППа, объективно усиливавшего правое настроение у отдельных товарищей".
Фурманов всё это сильно переживал. Он-то, начиная с восемнадцатого года, служил партии всем сердцем и готов был удавить за неё любого оппонента. "Надо раздавить врага, – подчёркивал писатель в своём дневнике в 1925 году, – враз раздавить, иначе оживёт".
Очередной бой состоялся в конце февраля 1926 года на 5-й конференции МАПП. Главный доклад на ней сделал Фурманов. Он яростно обрушился на С.Родова. Но делегаты поначалу с Фурмановым не согласились. Родов был изгнан из МАПП только после долгих бесед с другими литераторами.
Уязвлённый коллегами, Фурманов в те дни обратился к новому роману "Писатели", в котором ему хотелось отразить все перипетии борьбы на литературном фронте в двадцатые годы. Он надеялся доказать, что всегда отвергал как троцкистов, не признававших пролетарскую литературу, так и проводников "чистого искусства". Но не успел.
Умер Фурманов 15 марта 1926 года от менингита. Спустя год в Госиздате вышли его "Записки обывателя" со вступительной статьёй В.Ермилова. в основу этих записок лёг дневник вымышленного члена Реввоенсовета Вениамина Барского. Выдуманный военачальник не раз восторгался Троцким и Бухариным. Однако когда Троцкий и Бухарин оказались вне закона, цензура распорядилась "Записки обывателя" Фурманова отовсюду изъять.
Одно время были запрещены и другие книги писателя. Не повезло, к примеру, повести "Красный десант". В ней упоминался комкор Е.Ковтюх, которого в середине 30-х годов власть объявила врагом народа. Роман же "Чапаев" тоже после 1938 года не раз подвергался редактуре. Издатели, в частности, изъяли из книги все упоминания о расстрелянном комполка И.Кутякове.
Стоит отметить, самого Фурманова к началу 30-х годов почти забыли. Но против этого выступила вдова писателя. Она решила написать по мотивам романа "Чапаев" киносценарий. Ею были использованы дневники мужа и воспоминания однополчан. Кое-что вдова и вовсе присочинила. Она, в частности, придумала Анку-пулемётчицу и "психическую атаку" белых офицеров, которые в полный рост под пули атаковали позиции чапаевской дивизии. По её сценарию ленинградские режиссёры Сергей и Георгий Васильевы в 1934 году сняли фильм "Чапаев", в котором главную роль блестяще сыграл Борис Бабочкин. Фильм имел ошеломительный успех. Во многом благодаря ему Чапаев сал сверхпопулярным персонажем.
В начале 1940 года вдова Фурманова обратилась к Сталину с просьбой издать к 50-летию мужа сборник его сочинений, выделив при этом неизвестные широкому читателю страницы из наследия писателя. Она писала:
"Дорогой Иосиф Виссарионович
Я обращаюсь к Вам потому, что знаю Ваше чуткое и внимательное отношение к Советским писателям и их работе.
В 1941 году в марте месяце исполняется 50 лет с о дня рождения Дмитрия Фурманова и 15 лет со дня его смерти.
Четырнадцать лет я работаю над его литературным наследством, которое заключает в себе много интереснейших и ценнейших исторических материалов – периода мировой войны, в которой он непосредственно участвовал, периода гражданской войны и борьбы его с враждебным руководством ВАППА.
В 1929 году я беседовала с
А.М. Горьким, который обращал моё особенное внимание на необычайную ценность всех его записок, зарисовок и дневников. Он говорил:
"Берегите каждый листочек, – он имеет огромнейшую историческую и художественную ценность".
После смерти Дмитрия Фурманова было много пышных слов, была даже создана комиссия по увековечиванию его памяти, но за четырнадцать лет никто не интересовался архивом, почти никто не писал о его творчестве, а из его произведений только "Чапаев" выходил в большом количестве, остальные его произведения или издавались один-два раза, а многое совсем не видало света.
В 1938 года я обратилась в Гослитиздат с просьбой начать подготовку к юбилейному изданию собрания сочинений.
В начале это было включено на 1939 год, потом перенесено на 1940 год, а сейчас из плана издания 1940 года, кроме "Чапаева" для Белоруссии, всё исчезло.
В 1939 году я обращалась письменно к тов.
Жданову и передала это письмо тов. Александрову – ответа у меня пока нет.
Я обращалась в Союз писателей, но к моему сожалению, я до сих пор не могу поговорить с тов.
Фадеевым.
Дорогой Иосиф Виссарионович, я не могу понять такого равнодушного отношения к человеку, который всю свою короткую жизнь отдал делу партии, писателю, на произведениях которого училось и учится молодое поколение борьбе за дело коммунизма.
С моей точки зрения, произведения, которые оставил после себя Фурманов, не менее ценны, чем "Чапаев".
Фурманов ещё далеко не раскрыт, как художник – писатель Великой эпохи.
Фурманов – это не только "Чапаев" – он гораздо шире и глубже в остальных его произведениях.
Я прошу Вас вмешаться в это дело – дать задание Гослитиздату о включении в план изданий 1940–1941 г. юбилейного собрания сочинений, подготовленного уже мною к печати, создание специальной комиссии по подготовке к проведению юбилея, если Вы считаете это необходимым.
А. ФУРМАНОВА
Член ВКП(б) с января 1918 г.,
партбилет № 0034339.
Москва, ул. Фурманова, д. № 3/5, кв. 25
телеф. домаш. Г6-47-43
служеб. К-2-I7-I9"

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 281, лл. 1–3).
По всей вероятности, Сталин отнёсся к письму вдовы Фурманова очень серьёзно и, видимо дал ряд поручений. Не случайно после этого в Литературном музее подняли все материалы, связанные с именем автора "Чапаева". Но когда чиновники прочитали обнаруженные рукописи, то пришли в ужас. Им почудилось, будто Фурманов вёл двойную жизнь и в реальности ненавидел власть.
Уже 5 ноября 1940 года заведующая спецхраном Литмузея Х.Либман доложила:
"На днях в порядке постепенного ознакомления с материалами спецхрана я прочитала дневник писателя. Д.А. Фурманова, хранящийся у нас под № 769 инвентарной книги (дневник был в опечатанном сургучом конверте).
Ввиду того, что в дневнике содержится ряд высказываний, отрицательно характеризующих, на мой взгляд, политическое лицо Фурманова, я прошу Вас ознакомиться с его содержанием или хотя бы с отдельными страницами (оборот 3 л., 5 лист, обор. 12 л., обор. 16 л., 20 л., обор. 26 л, л. 27. и его обор. 28 л., 41 л., обор. 47, л. 48 л. – и его обор., обор. 49 л. и 50 л., обор. 55 л.; л. 56, обор. 56 л.).
Мне кажется, что следовало бы пересмотреть отношение к Фурманову. Этот вопрос нужно представить на срочное рассмотрение ЦК ВКП(б) ввиду того, что в 1941 г. советская и литературная общественность СССР будут отмечать 50-летие со дня рождения (7 октября 1891 г.) и 15-тилетие со дня смерти (15 марта 1926 г.) популярного советского писателя Д.А. Фурманова.
Дневник состоит из 45-ти отдельных собственноручных (автограф установлен путём сопоставления с другими собственноручными записями: письмами и записками, хранящимися в спецхране) записей, имеющих номер, заголовок и дату. Номера следуют с 1 по 298 не подряд (см. прилагаемое оглавление). Записи чернилами и карандашом.
Записи охватывают период с 9 марта 1924 года по 14 декабря 1925 г. Можно предположить, что это выписки из другого более полного и общего дневника. Выписки эти посвящены тому вопросу, который автор озаглавил "Октябрь" и МАПП".
Дневник этот – тетрадь в чёрном дерматиновом переплёте. Пронумеровано 152 л.; из них заполнено 63 л.) (за исключением оборота 1 и 2 л.л. и лицевой стороны 36 л). (Листы 1–71, склеенные и прошитые, вырвались (или вырваны) из переплёта; отклеился лист 13.
Дневник этот приобретён музеем у гр-ки Лелевич, Софьи Вениаминовны и её сына Лелевича, Варлена Лаборьевича (предложение № 12742 от. 21/VI 1939 г.) 26 июня 1939 г. (прот. директора № 575 п. 1). Опись документа № 13228. Как дневник этот попал к Лелевичу, неизвестно. Заплачено за него Лелевичам пятьсот (500) руб.
Кому в музее известно содержание дневника, – я не знаю".

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 281, лл. 5, 5 об.).
Получив сообщение Либман, директор Гослитмузея Н.В. Боев обратился лично к Сталину. Он писал:
"Дорогой Иосиф Виссарионович,
Посылаю Вам дневник писателя Д.А. Фурманова, хранившийся в секретном фонде Гос. Литературного Музея (запись в дневнике относится к 1924–1925 гг.).
Одиозность содержания дневника свидетельствует о политических настроениях писателя, направленных против ЦК ВКП(б), и дневник безусловно подлежит изъятию из фондов Гослитмузея".

(РГАНИ, ф. 3, оп 34, д. 281, л. 4).
И как отреагировал Сталин? Он оказался не заинтересован в установлении истины. Его вполне устраивали укоренившиеся в обществе мифы о Чапаеве и его комиссаре Фурманове. Поэтому вождь поддержал другое предложение – о переименовании малой родины писателя, города Середа, в город Фурманов.
Выдуманный Фурмановым миф о Чапаеве просуществовал вплоть до конца двадцатого века, самого кровавого века в истории человечества.

Вячеслав ОГРЫЗКО